|
Анну не то чтобы сносило, но скорости ей основательно прибавляло, а марокканский воздух продолжал разогревать ночь, перед тем ясную и белую от луны, теперь же полную розово-неонового света из непонятного источника. Розовый свет перешел в голубой, потом слился с ним, потом обесцветился вовсе, вернее, стал таким тусклым и рассеянным, как от неоновой вывески за пару улиц, а может, это сами поля начали втихую его источать. На теплом сухом ветру клонились к воде медные маки. Анна постепенно стала различать предметы. Длинные тени коротких объектов падали на поля, как указующие персты – каменные, простой формы, плоские, издырявленные, возносящиеся вверх или наклоненные под разными углами. Затем возникли более крупные изолированные фигуры, все еще двумерные и очень неподвижные, размещенные на любопытно прецизионных расстояниях от берегов, словно сошедшие с рисунка на уроке художественной перспективы. Силуэты их были сложными, не поддавались интерпретации, больше всего напоминая изображения сатиров в книгах XVII века: людей с лошадиными ногами. Члены тоже были конские. И очень большие. Головы существ повернуты к реке в три четверти, застыли в различных позах, словно те внимательно прислушиваются. Вреда Анне те не желали, но откуда-то знали, что она здесь. А между фигурами столько всего происходило: бурлили жизнью городские улицы, шумели стройки, мощные лучи рассекали горизонт, который, единожды подавшись, так и продолжал отступать, отдаляться на существенное расстояние. Анна предположила, что в этом месте все подвержено внезапным и полным переменам: если выбраться из воды и пуститься на прогулку, можно узнать то, чего лучше не знать. Наверху медленно пульсировали звезды; исполинская арка с рваными контурами излучала хаотичные черные порывы радиоветра, о которых так любил рассказывать Майкл Кэрни, прежде чем ушел в море. Майкл Кэрни всего боялся, но в минуты секса на краткий миг обретал сходство с нормальным человеком, способным к проявлению эмоций. Под любой поверхностью, наставлял он ее, на любом уровне таятся вещи нечеловеческие и дурные: если проникнуть под любую поверхность, тут же становится ясно, как там все неправильно, не по-нашему.
– Забудь ты эту антропную чушь, – советовал он. – Там ничто по нашей мерке не скроено. Собственные советы его пугали, и он с новым пылом предавался сексу. Анна в таких ситуациях неизменно чувствовала себя спокойнее его. – Я пострадала меньше, – сказала она вслух самой себе, глядя на звезды и на сатиров под ними в необъяснимом пейзаже: каждое существо косило на нее краем глаза, и во взглядах этих мелькали разум, самосознание, самоуважение. Она оставила их позади. Фигуры снова уменьшались. Через пять минут ночь остыла и потемнела. Поля снова превратились в поля, самые обыкновенные, без тайн. Река расширилась, течение замедлилось, вливаясь в длинную запруду, имевшую форму бокала для шампанского. Яростный неумолчный шелест внезапно заполнил все вокруг. Анна подплыла к берегу и прислушалась: это в Браунлоу, примерно в миле за поселком, вода низвергалась со старой четырехфутовой плотины; дальше, повернув ненадолго к востоку через холмы в сторону моря, река потеряет уверенность в себе и еще через несколько миль, где-то за Баркомб-Миллс, лишится своей идентичности, слившись с Узом. Анна довольно, будто загорая на пляже, расселась на теплом мелководье и позволила себе побултыхать ногами в воде, под мерцающей поверхностью реки. Мимо пролетела серая мошка. Анна обоняла ночные ароматы калины и других растений из чьего-то далекого сада; над ними, однако, господствовали тяжелые, с дрожжевой ноткой запахи воды, тонна за тонной низвергавшейся через плотину у мельницы. «А я ни чуточки не устала», – подумала она. Испытывая почти любовное восхищение окружением, она задумалась, чем заняться дальше. Спустя пару минут осторожно, шаг за шагом, направилась через запруду, держась обращенного к течению края плотины, под оглушительный рев и брызги потока, сопротивляясь ногами напору воды. |
