«А что еще было мне делать? – спрашивала она себя впоследствии. – Если видишь, что это возможно, как удержаться и не попробовать?»

Дрожа от восторга и громко смеясь от встречного рукопожатия вод, она выбралась на противоположный берег и прошла милю домой в промокшем исподнем. Ей настойчиво хотелось помочиться. Темно ведь, да и кто увидит? Еще она чувствовала необыкновенный покой и удовлетворение, и эти ощущения не покинули ее даже в миг, когда, бредя через пастбище с мокрой обувкой в руке, она увидела, что беседка снова в огне. Бесшумные крупные языки оранжево-желтого пламени вырывались через крышу под теми же странными углами, что и прежде. Дыма не было. Ни запаха гари, ни дыма. Беседка показалась ей выше прежнего и словно отступала, убегала прочь. Через тепловую рябь воздуха Анне чудилось, что беседка обрела приземистую коническую крышу ветряной мельницы. Яркие струи искр разносились кругом, словно на сильном, хотя вокруг стоял мертвый штиль, ветру, и озаряли кроны фруктовых деревьев внизу. Анне показалось, что из огня ее кто-то зовет.

– Майкл? – прошептала она. – Это ты? Ты тут?

Ответа не последовало, но Анна улыбнулась, словно получив его. Она бросила обувь на землю и распростерла руки.

– Майкл, – успокаивающе обратилась она к нему, – тебе ничто не грозит. Можешь вернуться.

Но Майкл, если это был он, по-прежнему терзался страхом, и, когда Анна проходила через ворота сада, отвернув от жара стянутое лицо, огонь погас. Она осталась стоять в темноте, захваченная между одним движением и другим, застигнутая переходом от одного чувства к другому, пока перед самым рассветом, услышав щебет пробудившихся птиц, не позволила себе уйти в дом.

Пустота

– Толстяк Антуан, а разве ты не слышал про трех стариков в белых панамах, что играют в кости на судьбу Вселенной?

Нет, отвечал Толстяк Антуан, никогда не слышал.

– Звать их Харч Коки, Мистер Свобода и Святой. И вот еще: играют они не просто на судьбу Вселенной, но на судьбы всех ее индивидуальных обитателей.

Она говорила, эти трое бросают кости, ценность каждой грани которых меняется день ото дня, и при каждом броске издают какое-нибудь ритуальное восклицание, например: «Носы выше киля!», «Чувак Трент!» или «А пригнись-ка, малышка!» – временами в один голос, порой по очереди. Один из них или каждый саркастически хлопает в ладоши или дует на пальцы, словно обжегшись. А бывает так, что двое ухмыляются третьему и заявляют:

– А теперь ты влип, сынок.

Эту фразу, по крайней мере, нормальный человек может понять.

– И ты встречала этих трех чудиков? – спросил Антуан.

– Во снах, Толстяк Антуан, о да. И коли я это говорю, ты бросай уже на меня смотреть так, словно вот-вот расхохочешься. Сны тоже говорят правду.

Антуан расхохотался, и Ирэн столкнула его с койки.

– Они ставят деньги на кон и играют, Толстяк Антуан. Остановятся ли они хоть когда-нибудь? О, лица их покрыты морщинами, а щеки безвольно обвисают. А еще эти старики плачут.

Почему же, поинтересовался Антуан.

– Потому что, – сказала она, – им видится та же бессмысленная чернота, что мне и тебе.

Толстяк Антуан посмотрел на Ирэн, думая, что он ее любит. Хотелось бы ему почаще говорить ей правду, и наоборот.

– То, что они видят, – сказала она, – прекрасно, хотя и темно. И нет способа узнать, что это такое, даже для них самих.

Тут на корабле негромко прозвенели сигналы тревоги, и голос Лив Хюлы из динамиков возвестил:

– Мы на месте.