Изменить размер шрифта - +

Анна рано пошла спать, и ей снились сложные сны, в которых ее новую ванную переместили на перрон вокзала Ватерлоо, где в предвечерний час не протолкнуться, как на трибунах футбольного стадиона; там ванну заполнила вода лазурных оттенков, и глубоко внизу замельтешили настоящие рыбы, и Анна проснулась среди ночи в промокшей ночнушке с убежденностью, что за миг до пробуждения странные тепло и свет, что мелькали за окном красными, как китайские фонарики, и оранжевыми, как подсолнух, вспышками, исчезли. Ей казалось, что на нее кто-то смотрит. Она вылезла из постели и спустилась выглянуть в заднюю дверь. На лужайке и клумбах лежала молочная от тумана ночь; но вдалеке, по ту сторону реки, слышался протяжный собачий лай. Вокруг ее щиколоток закружились потоки холодного воздуха. В остальном же снаружи царил штиль. Джеймс сидел посередине лужайки, как статуэтка; повернул было морду посмотреть на нее, убедился, что хозяйка покинула дом, приветливо потянулся и пошел прочь. Собачий лай приблизился. Вернее, он теперь казался одновременно очень близким и далеким, музыкальным и неразборчивым, отстраненным от всего, что ожидаешь обычной ночью. Лаяли теперь не за рекой. Лаяли у Анны в беседке.

Беседка изначально была выкрашена в цвет, который Тим Уотермен называл «сербским желтым», но с годами выцвела до бледно-лимонного оттенка на досках; она стояла в ночи неприметная и серая, точно пляжный домик, а у подножия из земли снова тянулись экзотические цветы. Высокие колокольчики и наперстянки бледных, прозрачных пастельных коричнево-розовых оттенков; вокруг цветков роились сотни белых мошек. «Как красиво!» – подумала Анна, но собачий лай стал еще громче и снова приблизился. Захваченная чувством, промежуточным между восторгом и страхом, она подошла к беседке и потянула за ручку двери: та сперва застряла, потом поддалась. На мгновение ей примерещился уходящий в бесконечность ландшафт высоких трав, словно с обложки научно-фантастического романа, и голос:

– Ни шагу дальше. Ни шагу дальше, Анна!

Затем собаки накинулись на нее. Трудно было их сосчитать: они щелкали челюстями и толкали ее лапами, скалили клыки и высовывали языки, тела их, длинные, но мускулистые, переливались желтовато-коричневым и фиолетовым. Непонятно было также, какой они породы. Не успела она даже осознать происходящее, как ее сбили с ног, отбросили от двери, она упала на лужайку во тьме, смеясь и задыхаясь, а собаки принялись ее облизывать, давя весом и распространяя волну сильного запаха.

– Нет! – крикнула она. Рассмеялась. – Нет, погодите!

Поздно. Ее ночнушка задралась выше талии.

 

Энантиодромные зоны

 

Двоим предстояла краткая встреча на грузовой палубе «Новы Свинг». Первым прибыл тот, кто называл себя М. П. Реноко. В данный момент он ретранслировался через сверхсветовой канал с кассового аппарата одной из закусочных сети «Блестящий пятицентовик» в Южном полушарии Нью-Венуспорта, но, несмотря на это, позиционировал себя человеком и, проходя сквозь переборку, действительно напоминал – вплоть до седой щетины, поношенного короткого дождевика и голых щиколоток – нанимателя Толстяка Антуана, который оскорблял своим видом бизнес-ценности Ирэн и яростно спорил с Руби Дип о природе китча. Начал он с того, что обследовал саркофаги, а те покорно-боязливо приветствовали его.

Реноко гладил их, точно породистых собак, и насвистывал цирковой мотивчик. Время от времени одобрительно кивал. Самому маленькому он сказал с усмешкой:

– Вижу, ты снова взялся за старую игру?

И добавил, широко раскинув руки, словно желая обнять все три артефакта одновременно:

– Раз вы снова в одной команде, это серьезная угроза!

Он кропотливо инспектировал саркофаги: то и дело остановится, подышит на стекло иллюминатора или бронзовую деталь отделки, потом протрет рукавом плаща.

Быстрый переход