Анна ела крекеры с сыром и луком, глядя на холмы Даунса. Убивала время, мешая пиво с вином. В «Де Спенсер Армс», как доказывала эмблема заведения, нашлось бы место кому угодно, людям с крестами, шевронами или погонами. Эти символы были выложены на витраже над входом, светлом и красочном, как в соборе; особенно запоминался синий, на удивление модерновый, навязчивый, оттенка электрик.

– Заяц их заводит, моих собак, – сказал бы он себе. – Они за ним бегут, вытянувшись стрелами.

О, на это стоило посмотреть. Все займет минуту-другую. Иногда парня охватывало такое возбуждение, что он видел псов и зайца экстатически плывущими в холодном воздухе, точно в замедленной съемке. Его сердце рвалось вперед, к ним, туда! Он видел дальше и быстрее, чем бежали псы. Он чувствовал, как сердце гоняет кровь по телу. Он воспроизвел бы любого загнанного зайца перед мысленным оком, словно из закачанного ролика.

– О, на это стоит посмотреть! – говорил он, будучи спрошен. Но как начать рассказ, когда тебя спрашивают те, кто приехал на уик-энд толкать в гору маунтинбайки, он не знал.

Тем вечером в полях окраина не открылась, потому он пошел своей дорогой. Первым его собаки загнали серого зайца, в свете лампы – пепельного. Мальчишка никогда раньше такого не видел. Заяц будто притормаживал перед ними, ожидая, пока на него обратят внимание. Затем собаки рванулись вперед, и все закончилось так быстро, что он даже не успел лампой посветить.

– Я никогда раньше такого не видел, – сказал он себе.

На пути домой собаки притихли. Они не были уверены в том, что поймали. Заяц был скорее синий, чем серый, и смерть стерла все его примечательные черты, но пустые глаза словно всматривались в парня, так что тот вынужден был отворачиваться.

– Иди вперед, – сказал он суке, надеясь ее развеселить. – Беги своей дорогой.

Но она держалась так близко, что он чувствовал прикосновение морды к ноге. Он жил в хибаре с собаками на другой стороне Эмпни, и там было холодно. Когда вошел, ему на миг показалось, что все покрыла серая плесень. Позже он проснулся от сна о женщине, с которой говорил в тот день. Он ничего о ней не помнил, а теперь она склонилась над ним в постели, нагая, и зашептала что-то непонятное. Ее седые волосы свисали по сторонам лица, сиськи были белые и сморщенные, глаза – синие, как у собак. Ему не понравилось, как она пытается привлечь его внимание. Он проснулся. У него член аж задеревенел, и стояк не спадал. Ему хотелось трахнуть кого-нибудь, кого угодно.

– Я бы кого угодно щас трахнул, – сказал он себе.

К тому моменту метелки и глубокие пятна тумана заполнили поля. Он видел, что до самого гумна Арборов в Уинстроу от его двери все в тумане. Ему почудилось, что в той стороне пожар охватил высокую постройку, но он это заметил только краем глаза, а стоило взглянуть, как впечатление пропало.

– Ей нужно было все про вас знать, – поддразнивал он собак.

Они жались к нему и весь следующий день ходили по пятам, тихие и вялые.

– Бегите своей дорогой, – говорил он им. – Вы обе.

– Прости, дорогая, – начинала она, но ничего больше не придумывалось. В каком-то смысле ей даже извиняться не хотелось: она паниковала. – В общем, перезвони мне.

Бедная Марни! Потом она прошлась по дому с пылесосом и распахнула все окна, чтобы прогнать запах краски. Кот Джеймс принялся бродить по спинке дивана, где она сидела перед телевизором, и тыкаться мордой в лицо.

– Джеймс, – говорила она ему, без особого интереса ковыряя жареную картошку с тунцом, – ну ты негодник…

Кот ответил шумным, как работающая кофемолка, мурчанием.