Он передернул плечами.

– Если хотите, продолжайте расследовать эти загадочные убийства, – предложил он, – или гоняться за «Новой Свинг»; но теперь это командная игра. Для нас всех. Согласны?

Она понятия не имела, о чем он говорит. Но с каждым стаканчиком ликера, как заметила ассистентка, улыбка Гейнса становилась все более натянутой.

– Всегда делитесь со мной результатами, – посоветовал он. – И никогда, никому больше обо всем этом не говорите.

Ассистентка открыла было рот, чтобы выразить согласие, но не успела и слова вымолвить, как он уже вышел прямо через окно и пропал с другой стороны, оставив ее при полной иллюзии, словно вид из окна ее комнаты – это картина на стекле. Словно вся ткань мира – это холст, а расшифровать рисунок способны только такие, как Гейнс и иже с ним, те, кто знает секрет.

Псам на съедение

Частью себя Анна жаждала покоя или по крайней мере знакомых переживаний в суицидной ванной. Этой частью себя она приветствовала концепцию ванной, ее ключевую роль в построении теоретических основ мира, в котором довелось ей обитать с молодости, и бегстве от собственной психики, но в то же время воспринимала ванную как зону экзистенциального ужаса, от которого не спрятаться, не скрыться; но часть не равна целому, так что в восемь часов утра, после заплыва по реке, остальная личность принялась весело и систематически уничтожать ванную.

Марни обнаружила ее там сразу после ланча: согнутую над раковиной в фартуке уборщицы, с перехваченными лентой батикового шарфика волосами.

– Ну, что скажешь? – поинтересовалась Анна.

Она очистила ванную от всего, что смогла передвинуть, и опорожнила это хозяйство в спальне. Добившись частичного успеха с мраморной плиткой, она приободрилась и попыталась повторить это достижение с крупной секцией зеркала; отделив ее от стены, Анна вышвырнула зеркало на клумбу, где то осталось лежать, невредимое, если не считать отколовшегося уголка, среди мультяшных лобелий и похожих на воловьи глаза маргариток. Обнажились трубы и полости сантехнической отделки: их она перекрасила, в зависимости от настроения, золотистой краской или серебрянкой.

– Попозже, – объяснила она, – я на них рыбок нарисую. Морских звезд. Раковины. Пузырьки. Ну, всякое такое.

На основных поверхностях ванной уже подсыхал слой синей водоэмульсионки, разбавленной белилами так, что возникало впечатление испанской лазури: нанесена краска была быстро, неряшливо, валиком с поддона. Как только совсем высохнет, Анна добавит белил, широкими мазками растрепанной кисти добиваясь иллюзии пены. Стенами она уже осталась довольна, но с зеркалами нужно было еще поработать.

– Я хотела бы сохранить пастельно-голубые и зеленые оттенки, – сообщила она Марни, – везде, кроме деталей.

Для деталей она собиралась использовать отложенные в сторону три-четыре самые маленькие и тонкие кисточки на соболином волосе.

– Хорошо бы устроить для них удачную подсветку, ну уж как получится.

Марни замерла на пороге ванной, оглядывая кучи банных полотенец и разбитую сантехнику, сумки с протекающими средствами для ухода за телом от «Мултон-Браун», драный черный тряпичный мешок, набитый треугольными осколками фальшмрамора не более трех дюймов в длину. На коричнево-сером коврике у двери ванной Анна сложила все банки с краской, какие разыскала в доме, от маленьких жестянок с эмалевыми красками до пятилитровых цилиндров профессиональной эмульсии для удаления старой краски.