– Эй?

Выкройка, путаясь в самоподобном окружении, стала галлюцинировать и навоображала объектов крупнее, чем нужно было; ассистентка ее перевела в режим ожидания. Через несколько минут показался старик: в шестидесяти ярдах впереди. Он толкал перед собой какой-то длинный, тяжелый, продолговатый предмет, кренясь под его весом, точно на сильном ветру. Она слышала, как он кряхтит от натуги.

Заметив ее, он на миг явственно ужаснулся.

– Я не М. П. Реноко! – крикнул он.

Рубашка вылезла из брюк и развевалась позади. Когда ассистентка выскочила на перекресток, старикан уже исчез, и после этого она ловила его фигуру взглядом лишь в отдалении: карликом сновал он в лабиринте и пытался убежать от нее, но получалось комично, как в замедленной съемке. В конце концов послышался и стал нарастать приглушенный стон, как от сильной боли: он донесся, казалось, из самого дальнего угла ВПП. В тот же миг она повернула за угол и наткнулась на старика: тот завис в восьми футах над дорогой и медленно вращался по странной широкой двойной петле. Белая кепка пропала. Старик улыбался. Он был мертв. Предмет, который он толкал перед собой, пропал тоже.

«Одно найдешь, другое потеряешь», – подумала ассистентка.

Голос шепнул ей на ухо:

– Привет, меня зовут Перлент, и я…

Выкройка ассистентки скачком активировалась. Контекст размазало. Ассистентка учуяла химию цели: характеристичные резкие кайромоны пота. Чудовище напоминало ее саму – творение закройщиков, движимых детскими фантазиями о будущем, и плясало перед ней, в случайном порядке уворачиваясь; от него несло гормонами гиперактивности гипоталамуса, гипофиза и надпочечников, оно излучало частоты, которые ассистентка слышала, но воспроизвести не могла, – в диапазоне от 27 до 40 ГГц, какая-то система ближней локации; оно транслировало несфокусированный поток данных по сверхсвету, но куда, ассистентка понятия не имела. Они метались между зданиями тридцать-сорок секунд без всякого результата. Когда ассистентка остановилась прислушаться, существо замерло и отключило свои системы; в остальные моменты оно пребывало в тени, ловило момент, возникало из одной структуры, не успев покинуть предыдущую: вот только-только выбило дверь, а уже прорывается через боковую стену в двадцати ярдах оттуда, и обломки досок неспешно разлетаются во все стороны, как при высокоскоростной съемке взрыва. Оно ее опережало. Оно было злее. Оно не пыталось ее опознать или выцелить. Оно словно бы сражалось само с собой. В конце концов ассистентка сдалась. Топот существа затих вдали, там, где накренились к берегу полуразрушенные корпуса космических кораблей, жертв общества потребления и высокоэнергетической астрофизики Радиозалива; удалился в покрытую осадочными отложениями, прослоенную рудами без выхода на поверхность пустошь. Существо металось между ними, оставляя после себя плюмажи взрытой земли, пока не исчезло в двух-трех километрах от ассистентки, за низкими холмами. Она подумала, что оно не столько бежало, сколько пыталось сдержать собственные реакции. Она вернулась к мертвецу.

Солнце палило нещадно. Вдоль улицы на вечном четырехчасовом послеполуденном ветру брякали отставшие от стен асбестовые панели. Старик в тихом блаженном просветлении парил среди теплого воздуха, вытянув руку и согнув противоположную ногу, точно демонстрируя, что умеет плавать на боку. Труп немного поднялся. Улыбка стала заговорщицкой, словно он кому-то подмигивал в полуобороте. Вокруг его головы парили две-три костяшки. К нему привязалась реклама, сдутая сюда за пятьдесят миль с какого-то проматорского фотосафари на краю Зоны Сумерек: она извивалась и петляла, следуя его ленивым перемещениям по горизонтальной двойной восьмерке.

– В вечной тени терминатора, – проинформировала она его, когда появилась ассистентка, – с техническими трудностями сталкиваются равно профессионалы и любители, но тем, кто ценит гармонию трудноуловимых тонкостей, в Золотой Час на Кунен открывается первоклассная возможность повидаться со своими наваждениями; иногда они нам досаждают, но мы не перестаем их любить.