|
Она спросила Эпштейна, что он об этом думает, и Эпштейн ответил, что не думает ничего. «ФУГА-Ортоген», как оказалось, существовала в основном на бумаге: ей принадлежали права на образы умерших знаменитостей мелкого пошиба и бренды, чью продукцию никто больше не хотел покупать. А еще владела остатками активов некогда популярного странствующего цирка Патет Лао, сиречь Обсерватории и Фабрики Естественной Кармы Сандры Шэн.
– Через пятьдесят лет после того, как вступил во владение ими, – сообщила ассистентка Эпштейну, – этот чувак Реноко взялся под прикрытием коммерции перемещать имущество цирка по всему гало.
Она продолжала чтение. Был среди этого имущества и старый грузовоз серии HS-SE, проданный пять лет назад компании «Перевозка тяжелых грузов, Саудади» через посредника. Те переименовали корабль в «Нову Свинг».
– Толстяк Антуан, – сказала себе ассистентка, – а ты темная лошадка.
Она спросила у Эпштейна, известно ли тому про планету Кунен. Эпштейн сказал, что нет, но вряд ли та далеко вверх по Пляжу.
Учитывая царившую в ЗВК культуру чистых рук и приверженность к консервативным, совместным с локальными партнерами предприятиям, Гейнс старался держать сотрудничество с Импассом ван Зантом в секрете. Последний истинный человек на свете, Импасс проводил день за днем в рабочих шортах грузчика и вьетнамках, зачастую дополняя их футболками с каким-нибудь слоганом, например ЭТА ДЕВЧОНКА СВЕРХУ, ЧУВАК, или YAlB4. Вдобавок он развил у себя ряд характерных для XX века расстройств, от гингивита до экземы, и с годами разжирел. Олдскульный взгляд на мир, характерный для Импасса, больше всего и привлекал Гейнса; результатами работы ван Занта восторгаться было сложнее. В половине случаев его эксперименты (по схемам столетней давности, предназначенным для идентификации странных материалов в обширных пылевых облаках и фронтах расширения на краю Тракта) не давали никакого результата, в другой половине данные приходили не снаружи, а изнутри, обеспечивая ван Занту возможность неутомимого комментария собственных процессов, который он сам характеризовал как «крик души о помощи». На циферблатах старомодных приборов зашкаливали, нервно дергаясь, иглообразные аналоговые индикаторы, а теневые операторы Жестянки, пробуждаясь от дремы, бормотали:
– Не так, дорогой, это неправильно. – Или: – Ты слишком многого от нас требуешь.
Когда тем утром Гейнс прибыл в Жестянку за отчетом о проделанной за неделю работе и ее перспективах, то обнаружил, что ван Зант колотит ребром сжатой в кулак ладони по цинковой коробке длиной около фута; коробка была выкрашена зеленой эмалевой краской, и два независимых окуляра торчали из нее на двух гибких проводах в тканевой оплетке.
– Я, вообще-то, привык там что-нибудь видеть, блин!
– Забудь, – посоветовал ему Гейнс, – иди лучше мне пива налей.
– Там была картинка с горами, – сообщил ван Зант.
Нацедив кварту «Жирафа», он снова принялся барабанить кулаком по цинковой коробке.
– Одним глазом я видел горы, а другим – еще что-то, не помню… Нет, погоди! Озеро. Вот на что это было похоже.
– Правда?
Гейнс сомневался в качестве этих изображений и не считал их сколько-нибудь информативными. Инструмент приобрели на обычной для Мотеля Сплендидо распродаже, работал он под управлением оператора: нужно было куда-то посмотреть, что-то сделать с головой, наладить кросс-корреляцию. Импасс ван Зант изо всех сил щурился, но желаемого эффекта не получал. Он полагал, что у него просто нужной выкройки нет, но отмечал со свойственной ему проницательностью:
– Они эту штуку туда всунули, чтобы хоть какая-то разница была.
– Тебе не стоит об этом беспокоиться, – заверил его рассеянно Гейнс. |