Он дал залп из своих орудий.

– А теперь расслабьтесь и получите удовольствие.

Обращаясь к Гейнсу, он пояснил:

– У нас, кажется, война.

Он не уточнил с кем: его это уже не интересовало.

В старательно дезодорированном воздухе жилой секции «Шестого маршрута» быстро сменяли друг друга проекции новостных лент из пятнадцати миров, демонстрируя все признаки современного конфликта: уличные демонстрации, взбудораженные финансовые рынки, высококлассные аппараты ЗВК на парковочных орбитах по всему Пляжу. В течение часа отовсюду со скоростью поступления подавалась жестокость. Бушевала психодрама. Все заявляли особые мнения. Все считали свои обиды более давними и более асимметричными, чем у врагов. Культовые сооружения рушились, взметая башни дыма. Дремлющие гены, внедренные в геномы целых популяций за три-четыре поколения до того, пробудились и разнесли чуму идеологического превосходства. Там и сям на Пляже безвинные топ-менеджеры, знаменитости и директора попадали в заложники и подвергались сексуальному насилию, причем сами провокаторы понятия не имели, почему так действуют. К полудню улицы всех столиц гало рябили новостями об атаке. Гейнс изучал их с удивленным и раздраженным видом. Если не считать массмедиа, нигде ни единого залпа не прозвучало… только здесь. Подумав с минуту, он отсутствующим тоном попросил:

– Оставь их в покое, Карло.

– Эй, они же первые полезли.

– Ты знаешь, о чем я.

– Ну ладно, Риг, я бы оставил, но уже слишком поздно. Прости, но я уже прикончил их. Извини, но я был вынужден так поступить ради твоей безопасности, а ты только и знаешь, что ныть да упрекать меня. Риг… нет, ты послушай, ты меня внимательно послушай, Риг… ты хоть понимаешь, что это уже случилось, две с половиной минуты назад? Ты себя хоть слышишь? Тебя так занимают события давностью в две с половиной минуты? Извини, но я их убил. Я понимаю, они, скорей всего, были славные ребята, но ты уж прости: они первые полезли.

«Шестой маршрут» внедрился в стационарный поток излучения трио нейтронных звезд и, сочтя это убежище достаточно неприметным, отдыхал там тридцать две минуты сорок восемь секунд или около того: накачивал Карло атипичными антипсихотиками, вводил в двадцатиминутную дрему и выводил из нее. Воцарилась тишина. Гейнс выключил новости и сосредоточился на картинках, поступавших по каналу основного проекта. Он не поверил своим глазам и открыл дополнительную сверхсветовую линию.

– Какого хрена, – произнес он, – там, черт подери, творится?

Десять процентов всей этой рухляди еще функционировало. Десять процентов из этих десяти процентов удавалось приблизительно понять. Что она тут делает? По всему судя, интерес к загадкам Тракта проявляло множество рас уже пять миллионов лет. Любая форма разумной жизни с первого взгляда увлекалась им и теряла покой. Ребята с Земли поначалу этого не поняли: им Пляж казался территорией междуцарствия, ничейной землей вечных каникул от здравого смысла, неутомимого праздника на очень больших и очень малых масштабах, очень старого и очень нового, экстраординарного; панорамным мгновением, в котором им повезло очутиться. Мгновением, где возможно все, где все былое каким-то образом смыкается со всем предстоящим. Там известное встречалось с неведомым, отражаясь в зеркале желания.

Коротко говоря, тут можно было заработать денег.

2410 год. Парочка entradistas с Мотеля Сплендидо наткнулась на чужацкий исследовательский инструмент размером не меньше коричневого карлика, который вихлял туда-сюда на горячей окраине Тракта в районе гравитационной неустойчивости, подобно грязному воздушному шарику. Звали их Голт и Коул. Они пролетели мимо артефакта, глянули на него один раз и решили, что находка стоящая. Двумя днями позже их затянуло в неустойчивость Кельвина – Гельмгольца.