— Вот только этого не надо! — взорвался вдруг Монумент.— Не надо пудрить мои тупые мозги странными событиями! Станешь тут непонятливым, если встречаются за твоей спиной! Вот постановление о вашем аресте и обыске, гражданка! А эти граждане,— он свирепо кивнул на Авенира и трусливо скрывшегося в кухне Отца Никона,— будут понятыми! И за все, что отыщется в квартире, будете отвечать вы, а не какие-то там!..

Грешников в сердцах махнул рукой, не в силах подобрать нужного слова, и прямо в ботинках прошел в комнату по пушистому красно-синему ковру. Даже морщины вины на его переносице разгладились.

— Я хотел тебе сказать, но не успел, честное слово… — засеменил за ним Можаев.

Вероника осталась у двери, читая бумагу, которую сунул ей Грешников. Лоб ее морщился, губы кривились. Она нервно хохотнула:

— Ни хрена себе! А как вы меня вообще нашли?! A-а… Понятно!.. А ну дай сюда ребенка, иуда! — Она вырвала растерянную испуганную Ленку из рук игравшего с ней Николая Николаевича.— Валяйте! Ищите! Шлюхой была — никто не шмонал, зато теперь достали! Белка, небось заслала вас! Стерва! Чтоб ей сдохнуть, как ее сыночку!

Гнев и бессилие исказили ее красивое молодое побледневшее лицо. Она забрала ребенка и закрылась в кухне.

Через некоторое время Грешников сурово пригласил ее в комнату. На прозрачном журнальном столике изящной формы лежал пыльный сверток в цветном пакете.

— Это нашли у вас под тахтой,— сурово сказал опер.— Так, граждане понятые?

Авенир и Отец Никон кивнули.

— Что это? — продолжал Грешников.

— Понятия не имею,— пожала плечами Вероника.— Я же говорила вам, что до меня тут кто-то был.

— Знакомая песня… Хорошо, сейчас посмотрим. Смотрите внимательно, граждане понятые, и вы, гражданка Низовцева! Чтобы потом не рассказывали, что вам это следователь подбросил!

Вероника смотрела через плечо, презрительно и капризно надув чувственные губы. Грешников осторожно извлек из цветного пакета сверток, завернутый еще в один, черный пакет. Отложив сверток, он на всякий случай встряхнул пустой пакет над столом. Что-то выпало, звякнув.

— Ой, моя сережка! — сказала Вероника и потянулась к золотому стерженьку.

— Стоять! — рявкнул Монумент и едва не хватил ее кулачищем по маленькой руке.— Значит, вы признаете, что сережка ваша?

Маленькая красавица нервно дернула плечиком:

— Ну! Признаю, и что?

— Не нукайте, не запрягали! Когда она у вас пропала?

— Не знаю… Я давно их не носила. Может, это и не моя вовсе… Надо дома посмотреть.

— Посмотрим… Вы что, не замечаете пропажи золотых вещей?

— Милый мой! — ухмыльнулась Вероника, хотя губы ее дрожали и веко дергалось.— Милый мой, у меня очень много таких побрякушек! Борман любил дарить мне украшения. Он говорил: бриллианту нужна золотая оправа…

Последнюю фразу она произнесла нараспев, похлопав ресницами и кокетливо поправив вьющиеся локоны.

— Конечно… — мрачно и несколько завистливо протянул Монумент.— Вторую, я думаю, мы найдем у вас дома.

— Давайте дальше смотреть,— нетерпеливо сказал Отец Никон, ни на кого не глядя.— Хочется закончить побыстрее это безобразие!

Дальше произошло нечто, поразившее всех присутствующих без исключения, как удар грома. Грешников запустил лапу в черный пакет, и на свет божий появилась пухлая барсетка, та самая, что была в руках Юрия Карповича Низовцева в его последние минуты жизни. Грешников даже сел от неожиданности. Некоторое время все молчали, не сводя глаз с изящного, точно игрушка, портфельчика.