— Боже мой! — встревожился Авенир, дергая себя за волосы.— Ведь этого же не должно было быть!

В голове его опять все смешалось. Они осторожно вошли.

Увы! Худшее, что могло случиться, случилось. На полу распласталась, раскидав голые ноги, молодая женщина в желтом халате. Лица ее, закрытого длинными русыми волосами, не было видно. Монумент осторожно переступил через длинные ноги, нагнулся и пальцем приподнял волосы.

— Задушена… — Он заботливо отстранил пораженного Авенира.— Не смотри, раз ничего не забываешь. В лицо не надо смотреть. Она еще мягкая совсем! — Он потыкал пальцем в щеку женщине, сунул ладонь ей под халат.— Даже немного теплая! Полчаса, час от силы! Здесь все свежее! Ничего не трогай, на выход!

— Пока мы были в управлении с Вероникой… — бормотал Авенир.— Боже мой, я опять ошибся!

— Погоди, приведу соседей! — сказал Грешников.— Может, это не хозяйка квартиры, а кто еще…

— Мне что-то плохо… Я пойду, посижу у подъезда…

— Валяй, конечно. Ты, видно, никогда на скотобойне не был.

— Какое это имеет отношение?..

— Как тебе сказать… Все мы скоты. Только в разной степени. Иди, а то стошнит — запах отобьешь, собака работать не сможет.

Авенир побрел было, шаркая ступнями, но тут же вернулся:

— Позвони, пожалуйста, Отцу Никону. Где он сейчас?

Монумент пристально поглядел на Можаева — и позвонил.

— На месте он. В доме Низовцевых. Поминками руководит. Белле дурно после похорон Петруши.

— Ничего не понимаю. Я полный кретин… Нет, хуже. Я — сантехник!

Он в отчаянии махнул рукой и спустился вниз, присел на лавочке у подъезда. Сидел, тупо смотрел на солнышко, на жирных голубей и вертких воробьев, клевавших что-то у ног старухи с мешком семечек. Вскоре прикатила опергруппа с розыскной овчаркой. Собака взяла след и, вырывая поводок, привела молодого кинолога прямо к Авениру.

Можаева тут же красиво и мощно скрутили и уложили под дулом пистолетов лицом на асфальт, но выскочил Грешников и досадливо махнул толстой лапой:

— Бросьте, это свой! А ты чего молчишь! Сейчас бы загребли — и все!

— Мое место в тюрьме… — меланхолично произнес Можаев.

— Ты, милок, туда попадешь, если не будешь старших уважать! — раздался вблизи скрипучий голос.— Ну, какого ляда ты на меня не смотришь?! Ору-ору, машу-машу руками, как пугало огородное! Небось, если б молодка была — за версту бы прискакал!

— Нина Петровна! — вскричал пораженный Можаев.— А вы что тут до сих пор делаете?! Ведь я вам уже третий день не плачу!

Старуха, отдуваясь, уронила мешок с плеча и поправила платок:

— Семечки хорошо пошли, я ж тебе говорила. Да ты меня не слушаешь! С семечками что хорошо — бегать ни за кем не нужно. Покупатели сами ко мне идут. А у меня ноги больные, мне это в облегчение. А по барышу тож на тож выходит…

Через пять минут Можаев с Грешниковым на всех парах неслись к дому Низовцевых.

— Лизуантус… — бормотал под нос Авенир, развалившись на сиденье, сбросив туфли и задрав громадные ступни в дырявых носках на приборную панель.— Лизуантус…

Голова его кружилась. Было легко. Он посмотрел в зеркало заднего вида и продекламировал:

— Свет мой, зеркальце, скажи, да всю правду доложи: я ль на свете всех тупее, всех ленивей и глупее? — Потом почесал длинным пальцем курчавый затылок, посмотрел на оперативника Грешникова и закончил опус: — И мне зеркальце в ответ: ты придурок, спору нет! Но живет еще на свете вот таких еще две трети!

Грешников, не поняв смысла стишка, поглядывал на него с сомнением.