И, конечно, не спят мёртвые — ибо мёртвые никогда не спят: это привилегия живых.

Но к чему тебе, мой храбрый, мой верный читатель, эта жалкая привилегия? Ужель подушка с одеяльцем утолят твою духовную жажду? Особенно сейчас, когда я развернул пред тобой горизонты, дал перспективу, бросил под ноги полные надежд людских дороги? На которых нас ждут не дождутся ужасные опасности и страшные приключения?

О, я покажу тебе, читатель, такое! Да и не такого тоже наворочу! За мной!

Глава 61, в которой случается столь же ожидаемое, сколь и неизбежное

20 ноября 312 года о. Х. Ночь — утро

Директория. Институт Трансгенных Исследований

ИНФОРМАЦИЯ К РАЗМЫШЛЕНИЮ

— Я хочу вас нанять, — сказала Эсмеральдина Сигизмундовна, глядя прямо в глаза Альберту Пентхаусу. — У меня есть деньги.

Альберт расхохотался так, что подавился розовым шампанским «Гранд Крю Десерт» 230-го года.

— Глупая курица! — сказал Пентхаус, утирая безупречную пасть чёрным лакированным копытом. — Ты хоть понимаешь, кто я?

— Вы — мерзавец, циник, бессердечный негодяй, — Эсмеральдина Сигизмундовна щёлкнула клювиком. — Именно такой мне и нужен.

По карнизу осторожно постукивал дождь — как бы напоминая, что он всё ещё здесь.

За окном, изрытым оспинами капель, можно было разглядеть размытый контур оливы, освещённой фонарём, скрытым в листве. Свет фонаря не преодолевал тьму, а сам растворялся в ней, не донося живых оттенков — оттого и зелень листвы казалась не живой, не зелёной, а пепельной-серой, цвета изнанки бытия.

Базилио от нечего делать смотрел в тарелку, в которой стыли мозги с горошком. Он их уже где-то их видал и где-то едал, эти мозги. Но всё остальное, что предлагал местный буфет — салат с лабораторной мышатиной, засохшая пицца, бутерброды с икрой неизвестно чьей и т. п. — вызывало ещё меньше энтузиазма и аппетита. Алкоголя не было никакого, если не считать прокисшего компота, в котором можно было найти градус… Тут и едой-то не очень пахло. Пахло мокрой шерстью, подгоревшим поролоном и озоном: в микроволнах кот разглядел, что в подсобке искрит неисправный тесла-приёмник.

За соседним столиком восседал утконос в вязаной жилетке, ел хачапури по-хемульски и надменно речекрякал, поучая понурого зебу в белом лабораторном халате:

— И никогда, слышите, милсударь — никогда! Никогда больше не говорите «прошит генами медведя»! Так выражаются существа, далёкие от науки, то бишь всякие образованцы, журнализды и прочие гуманитарии, — последнее слово он произнёс так, будто у него свело клюв от омерзения. — Правильно говорить — «прошивка медведем», «прошивка бамбуком», «прошивка злопипундрием». Усвоили?

Зебу покорно кивнул, опустив мохнатый горб. Было видно, что он устал, ему сонно, томно. Кот подумал, что зебу наверное, лаборант, и только что закончил какой-то сложный опыт, техническая часть которого лежала лично на нём. В отличие от утконоса, который выглядел бодро, выспавшеся, и горел желанием пообщаться — то есть самовыразиться и посамолюбоваться.

Кот решил влезть: ему нужен был хоть какой-то контакт. Пока что он не завязывался — немногочисленные посетители сидели тихо и желанием общаться не горели.

— Простите, что перебиваю, — сказал он, подпустив в голос почтительной робости, — а почему так говорить неправильно?

Утконос развернулся, окинул кота взглядом оценивающим, но не подозрительным.

— Ничего-ничего, — бросил он. — Вы со смены, я полагаю?

Базилио утвердительно муркнул.