Клара, в тусклом свете казавшаяся совсем юной, лишь молча втягивала в себя дым из трубки.

— Наши миры расходятся, муж мой, — наконец заговорила она. — У тебя — твои драгоценные войны, у меня — мирные радости. И войны явно перевешивают.

— Войны — тоже часть жизни.

— Да, я знаю. Однако помни: все войны кончаются. Оставь что-нибудь и для мирной жизни. Не все твои враги — враги.

— Ты говоришь бессмыслицу, любимая.

— Нет, — возразила Клара. — Просто я вижу мир не так, как ты. Вы с Фелдином друг друга ненавидите, но Фелия, как и я, тут ни при чем. Однако и я с детьми, и она — под угрозой. Фелия твой враг не потому, что ей так хочется, а потому, что так выпало. И когда война завершится — вспомни о тех, кто не участвовал в битвах и при этом остался обездолен.

— Ты хочешь, чтобы я остановился?

Клара издала смешок — тихий, низкий, мурлыкающий. Струйка дыма, сорвавшаяся с губ, закружилась в свете свечей.

— Хочу ли я, чтобы солнце не садилось, пока я не велю?

— Ради тебя я сделаю что угодно.

— Ради меня ты попытаешься — и изнеможешь в попытке. Нет уж, поступай как знаешь. Только время от времени думай о том, как Фелдин будет со мной обращаться, если победит.

Доусон склонил голову. Вокруг них, словно переговариваясь между собой, потрескивали в зимнем воздухе балки и камни стенной кладки. Подняв наконец глаза, барон встретил взгляд жены.

— Я постараюсь. А если забуду?..

— Я напомню, любимый, — улыбнулась Клара. — Я ведь с тобой.

Пир в тот вечер начали за час до захода солнца и заканчивать собирались не раньше, чем догорят свечи. За высоким столом восседал лорд Терниган с женой и братом, на дальнем конце расположился Симеон и рядом с ним Астер в алом, с золотом, бархате, смущающийся от каждого вопроса леди Терниган. К ним присоединился герой дня — отличившийся на охоте ясурут-полукровка из Саракала, сын знатных родителей, которого невесть зачем занесло в Антею. Сидя рядом, он кивал в ответ на каждое слово и ничего не говорил.

На стенах висели лучшие гобелены из коллекции Тернигана, в точеных хрустальных канделябрах горели свечи из пчелиного воска, а на шныряющих между столами псах красовались попоны геральдических цветов всех знатных родов Антеи — ради увеселения публики. Доусон сидел за вторым столом, куда долетали разговоры с высоких мест, а всего через пять человек от него, на дальнем конце стола, белело лицо Фелдина Мааса: Терниган в очередной раз не стеснялся явить миру свою преданность, продажную, как уличная девка. Фелия Маас, сидящая рядом с мужем, то и дело взглядывала на Доусона влажными глазами. Доусон водил ложкой в тарелке супа — пересоленного, со слишком хлипким ломтиком лимона и слишком костлявой рыбой.

— Отличный суп, — заметила Клара. — Помню, моя тетушка — не твоя мать, дорогая Фелия, а тетя Эстрир, которая вышла замуж за того хлыща из Биранкура, — говорила, что нет лучшей приправы к речной рыбе, чем лимон.

— Я ее помню! — Фелия отчаянно уцепилась за тему родственников. — Она приезжала на мою свадьбу и еще разговаривала с таким ужасным акцентом!

Клара засмеялась, и неловкость на миг пропала.

За спиной у Доусона кашлянул король Симеон, и что-то в его голосе заставило Доусона насторожиться. Судя по тому, что Фелдин Маас застыл с полураскрытым ртом и не донес кубок до побледневших губ, он тоже расслышал в королевском голосе угрозу.