Операция закончилась.

***

Пастух проснулся, выпучил совиные глаза и заорал, хлопая ладонями по кровати. Прибежала сиделка, включила свет, крик старика сменился тихим плачем.

С болью во взгляде, он уставился на большую, заключённую в резную деревянную рамку, фотографию на стене. Чёрно-белый снимок был сделан давным-давно. Осень восемьдесят восьмого. За год до этого Пастух потерял сына: паренёк учился в Москве в строительном техникуме, проживал в общежитии. Как сообщили очевидцы, его после дискотеки забили до смерти типы кавказской наружности. В ту ночь Пастух вот так же, как сейчас, проснулся и закричал - почувствовал, что с сыном случилась беда. О его смерти он узнал утром.

Спустя полгода Пастух приютил у себя двух мальчишек, у которых повесилась мать. Боль после потери сына немного улеглась. На фотографии был изображён он сам - крепкий подтянутый, - а рядом стояли двенадцатилетний Витя и восьмилетний Сёма. Оба широко улыбались. В тот год Пастух дал себе зарок воспитать их сильными людьми, умеющими постоять за себя, что бы какой-нибудь тип кавказской наружности сто раз подумал, прежде чем бросить на них косой взгляд.

В полной мере воспитать таким получилось только Виктора, Семён же был хоть и задиристым, но частенько прятался за спиной брата.

Как и в ту ночь, когда погиб сын, Пастух сейчас чувствовал неладное: с братьями беда! Живы ли? Если мертвы, то ему хотелось отойти в мир иной раньше, чем кто-то принесёт весть об их смерти. Полтора месяца назад он уже потерял приёмную дочь. Быть может, это какое-то проклятие - терять детей?!

Он закарябал скрюченными пальцами по простыне и взмолился, с трудом выговаривая слова:

- Гр... Гроза, за... забери меня! За... бери! Я бо... больше... не... могу!

***

Дарья сидела на ступенях фасадной лестницы. Ждала, стараясь не думать о том времени, когда всё было хорошо. От подобных воспоминаний становилось плохо, хотелось рыдать, само существование начинало казаться бессмысленным. И предстоящая месть тоже. Нет, лучше не думать о Полянкиных днях, не воскрешать в памяти образ смеющейся Киры. Всё это слабость, а сейчас не позволительно быть слабой. По этой причине несколько часов назад Дарья собрала все фотографии с изображением дочки и, чувствуя угрызение совести и непрерывно прося прощение, запрятала их в шкаф. Не время травить душу, не время.

Этим вечером с запоздалыми соболезнованиями позвонил какой-то дальний родственник Артура. Долго мямлил, охал и ахал, говорил, что видел Киру на фотографии: "Такая хорошенькая, и глазки такие умненькие..." Дарье хотелось разбить телефон об стенку, но вместо этого она выдавила, с трудом сдерживая гнев: "Засунь себе в жопу свои соболезнования, родственничек! Кто она для тебя была, а? Всего лишь девочкой с фотографии и больше ни кем! Ты её даже не знал!"

Родственник поспешил отключить связь, но Дарью это не остановило, она продолжала шипеть в трубку: "Достали вы все меня со своим сочувствием! Африканским детям сочувствуйте, долбаным сирийским беженцам, больным СПИДом, а меня в покое оставьте!.."

Да, сорвала злость на ни в чём не повинном человеке, но она не упрекнула себя за это даже когда успокоилась: а нечего сыпать соль на рану!

Над оградой мелькнул свет фар. Наконец-то! Дарья зажмурилась и повторила уже привычную мантру:

- Я выдержу, я выдержу, я выдержу.

Внедорожники въехали на территорию особняка. Дарья находилась в смятении, с одной стороны её обуревал гнев - ведь сейчас посмотрит в лица убийц Киры, - а с другой, ей хотелось убежать, спрятаться. И откуда вдруг взялся страх? Из каких закоулков предательски выполз? "Пошёл вон! - мысленно приказала ему Дарья. - Уходи, сейчас же!" Помогло, и отчасти, то была заслуга злости.