А ещё ему было грустно смотреть на разрушенные здания, дома сторков. Местные - туземцы - их ненавидели и при каждой возможности старались сжечь, взорвать, развалить. И, хотя землянам прощали практически всё, глядели на них, почти как на добрых богов, но их стремления поменьше разрушать - не понимали. Ну, это-то ясно, для них всё, сделанное сторками, было символами рабства.

   А всё-таки это были красивые дома. Может, немного однообразные: башня с тремя ответвлениями, возле неё несколько длинных строений с низкими крышами и резными коньками, стена (иногда просто символическая, декоративная), ещё несколько домов... но при всём внешнем однообразии в каждом доме жила душа тех, кто его строил. Поэтому, наверное, радовавшийся смертям врагов Серёжка грустил, когда видел развалины. Их вокруг было множество.

   И ещё. Серёжка никому в этом не признавался, потому что за такое признание можно было и в госпиталь загреметь... но ему казалось несколько раз - вот сейчас он повернёт за угол, и там будет зелёная калитка из тонких планок, и за нею, среди густых струй сладковатого вкусного запаха, мама будет готовить в большом блестящем тазу варенье на живом огне. Варенье из так хорошо принявшейся в их огороде земляники... Это ощущение приходило так сильно и властно, что он даже не злился на шедшее следом разочарование - мгновения уверенности, что вот сейчас, ещё миг - и... всё искупали...

   ...Он и в этот день сразу после праздника ходил по развалинам. Далеко от крепости, разумеется - у сторков уже оказалось несколько трофейных снайперских винтовок, а технические возможности мастерских крепости позволяли наладить и производство копий; хорошо ещё, что винтовка - это не снайпер сама по себе, а навыки стрельбы из такого оружия у сторков были утеряны давным-давно, как говорил старший оружейник полка капитан Зимин. Точнее, Серёжка ходил по почти целому кварталу, где даже длинные зелёные с золотыми прожилками листья на тонких качающихся красноватых ветках уцелели, не пожухли от огня и не осыпались. Окна домов были выбиты, но следов боёв не было нигде - видимо, квартал успели эвакуировать. А может, выселили в лагерь уже наши. В лагере для пленных, хоть он и был рядом совсем, даже рядом с лагерем, Серёжка не был ни разу. Их там ещё и кормили, этих гадов. Кормили, защищали, вместо того, чтобы всех перебить. Вообще всех. Чтобы не было их на свете...

   ...Но эти мысли тут не очень досаждали. Из глубины небольших садиков пахло влажной землёй, кое-где журчали ручейки. И было тихо. Так тихо, что донёсшийся спереди голос Сергей не сразу уловил, не сразу понял, что это человеческий голос...

   ...человеческий?! Ну нет! Мальчишка сбил шаг, остановился, глядя, как откуда-то - может быть, из переулка или с одного из дворов - вышла женщина.

   И, конечно, не землянка.

   Эта женщина была первым невоенным сторком, которого Серёжка увидел. В длинном странноватом платье - правда, рваном и погоревшем кое-где, но всё равно красивом, с грязным молодым лицом, рыжеволосая, растрёпанная, она бережно несла на руках и чуть покачивала, напевая, какой-то свёрток. Ребёнок, подумал Серёжка. У соседки, тёти Люси, был малыш. Серёжка видел в тот день, как соседка выбежала из огня, неся вот так же того малыша. Серёжка не помнил имени, хотя они справляли его первый и последний день рожденья всей улицей. А вот, то, как она...

   ...она бежала, несла ребёнка - и они оба горели - вот это он помнил. А потом они упали. Женщина и ребёнок.

   - Стой, - сказал Серёжка онемевшими губами. Оттолкнулся от ограды плечом. Встал на дороге. И сжал рукоять ножа на поясе. Без стрельбы. Два удара.