Они ничего не делали, молча признавая за землянами право распоряжаться. Но - ждали. И вообще земляне не могли пожаловаться на местных, как на бойцов. Воевали они неумело, но яростно, лезли вперёд безудержно (и несли огромные потери) и сторков ненавидели до безумия.

   Вот в этом-то и было дело. Всего три дня назад полусотня на какие-то минуты опоздала к окончанию жуткой расправы местных со схваченными сторками. Пятеро раненых, две женщины и шестеро маленьких детей, не старше лет пяти-семи по земному счёту...

   ...есаул вздрогнул. Раненых убили сразу - точнее, растерзали в клочья, в настоящие клочья. А женщин убили очень быстро, просто застрелили, когда увидели бегущих к месту расправы землян. Они бежали на крики. Наверное, если бы убивали их самих, сторкадки молчали бы. Но убили детей - у них на глазах брали за ноги и руки - и били спиной о ствол дерева. Не один раз, даже аккуратно, чтобы не сразу убить. Раз, другой, третий - пока наконец не ломался позвоночник. И только тогда - с размаху бросали головой в то же дерево...

   ...Есаул тогда сорвался. Поотбирал оружие, наорал, лупя нагайкой. И приказал повесить всех, кто попался под руки казакам.

   Туземцы даже не пытались сопротивляться. Только их командир, путая земные слова и свой посвистывающий язык, пояснил - дико спокойно - что раньше, не так давно, они жили не здесь, а в другом месте, которое понадобилось сторкам для охотничьего заказника. Они, жившие там, не хотели уходить. И тогда сторки сожгли почти все деревни вместе с жителями, объяснив, что просто начали охотничий сезон, а так они никого не выгоняют, кто хочет - пусть и дальше остаётся.

   И что было делать?..

   ... - Да, оставлять нельзя, - решительно сказал есаул. - Подгоняйте танкетку. Повезём, что теперь...

   В этот день - пятнадцатый день осады Хи`т Хру'ан Фэст - барабанщику Уфимского гренадёрского полка Серёжке Шевырёву исполнилось четырнадцать лет.

   На праздничный стол подали большой торт с четырнадцатью карамельными свечами, которые горели по-настоящему, распространяя приятный запах конфет. За тортом лежали подарки - разные полезные мелочи, дарить что-то крупное и "невоенное" юному солдату было, конечно, нелепо. Но Серёжка растрогался, и сильно. Торты на день рожденья у него были всегда. Первые восемь лет его жизни их пекла мама. Потом ещё пять - тётя Маша. А тут... он и не думал, что кто-то этим озаботится.

   Но торт был. И подарки. И полковник Жалнин его поздравил - сам - сперва принял у именинника рапорт, потом потряс руку, что-то бурча, а потом вдруг взял и поцеловал мальчишку, как будто Серёжка был ему сын.

   Хотя отец у Сергея был. И старший брат тоже был. А больше из близкой родни - никого...

   ...Серёжка совершенно точно знал, зачем он год назад сбежал на войну - мстить. За разбомбленный шесть лет назад на Надежде родной посёлок. Он тогда спасся чудом. И хорошо помнил, как ползал по руинам, плакал от боли и ужаса и звал. Звал, пока не сорвал голос.

   Пять лет он думал о мести и готовился мстить. И уже год - мстил.

   Не он один такой был, почему-то желающий воевать наравне со взрослыми - но везло добраться до фронта одному на сотню. И одному на десяток удавалось остаться там.

   Вот одним из этой тысячи и был Серёжка.

   Сперва, когда его поймали на десантном корабле во время перелёта, его для начала выдрали. Просто со зла - такие вот "мстители" всех уже здорово вывели из себя, потому что с каждым была куча хлопот в конечном счёте, а их - хлопот - и так хватало сверх всякой меры. Серёжка сперва возмущённо орал (его в жизни вот так вот... только один-единственный раз, в самом неразумном детстве), потом молча терпел, а, вставая, буркнул: "Я всё равно на фронт убегу.