Флоренса и его супруги. Так велико их гостеприимство, так очаровательно их общество, что они могут винить в этом лишь самих себя.

Остальные также начали подниматься, и Клаас. — одним из первых, а Феликс — лишь с неохотой. Незнакомой девице понадобилась помощь — Клааса, разумеется, — чтобы выбраться из-за стола. У него глаза были круглые, как у какой-то глупой обезьяны, чистая правда. А эти мышцы на руках — оттого, что он выжимал ткань из красильных чанов. Появились ямочки на щеках. Девица обратилась к нему. Глазки ее засверкали. Он отозвался. Девица улыбалась.

— Кателина! — окликнул ее отец. — Ты что-то замечталась. Проводи, пожалуйста, дам.

Она проследила за их уходом со всем тщанием и несомненным удовольствием. Посмотрела им вслед, пока они не вышли за ворота, а затем повернулась, чтобы пройти в дом вместе с отцом и его секретарем, и вдруг наткнулась на кого-то. Клаас, почти невидимый в темноте, придержал ее за локоть.

— Она владеет тремя пекарнями в Алосте. Что вы на это скажете?

Словно он разгладил ее раскаленным утюгом, боль тут же исчезла. Кателина подняла руку, и когда он убрал свою, перехватила его ладонь и, невзирая ни на что, удержала. Огни, освещавшие двор, бросали отблески на них обоих, и она заметила, как взгляд его метнулся к отцу Кателины, ожидавшему на ступенях, а затем вновь к ней. Его руку она держала в тени. Он улыбнулся.

— О, мадонна, вам пора идти. — И в душе ее начала зарождаться новая боль.

Ее отец уже направился вниз по ступеням, выражая нетерпение.

Кателина произнесла вслух:

— Значит, завтра утром. Моя горничная отдаст тебе пакет. Отец, ты не возражаешь? Клаас был столь любезен, что согласился передать мое письмо.

Ее отец также улыбнулся.

— Ты славный паренек. Молодой Феликс не мог бы попасть в лучшие руки. Жаль только, что ты не можешь все время оставаться в Брюгге. Но юность зовет, да? И честолюбие. Ты преуспеешь в жизни, я в этом уверен.

А затем Феликс, которого Природа, скорее нежели юность, призвала с неподходящей внезапностью, объявился в дверях со словами благодарности, затем откланялся, и на выходе со двора принялся честить Клааса за то, что тот не сообразил заказать для них комнаты здесь же. Клаас, который на подобные упреки обычно просто отшучивался, вновь приводя Феликса в доброе расположение духа, на сей раз был куда менее общителен, чем прежде.

Это все виноваты ван Борселены. Никогда не следует приглашать слуг с собой за стол. Иначе они решат, будто им все дозволено.

Кателина удалилась к себе в спальню. Такова привилегия дамы: испытывать воздыхателей и поддразнивать их. Если Клаас не придет, то вопрос закрыт. Он слуга и трус.

Если он явится завтра в общую гостиную, дабы получить от нее обещанное письмо, это также о многом скажет ей. Он ханжа.

Если он придет сюда, доверившись горничной, доверившись ее способности подкупить всех, кого необходимо, доверившись ее скрытности… Стало быть, он слишком в ней уверен, слишком уверен в себе. И не естественен. И лжив, вдобавок ко всему, что было сказано.

Он явился перед рассветом. Она спала. Горничная разбудила ее. К тому моменту, как он открыл дверь, а затем совершенно бесшумно закрыл ее за собой, она проснулась и села на постели, прижимая к груди простыню. Свеча горела в укромном уголке, чтобы не бросать отблесков под дверь. Также она распустила заплетенную на ночь косу. Сейчас Кателина видела отражение в его глазах, словно позвала его сюда лишь как собственное зеркало. Ее волосы, и простыня, и обнаженные плечи.

Стоя в дверях, он негромко спросил:

— Возникли трудности? — Голос звучал успокаивающе, но на лице отражалась забота вполне определенного свойства.

Ну, разумеется. Именно поэтому он и пришел.