Но откуда это знать Клаасу? Сплетни, подслушанные в конторах, тавернах и борделях? Намеки и фантазии, выстроенные из мстительной лжи? Прежде он ничего об этом не говорил. Возможно, не знал. К тому же, прежде ей требовалось защищать свое доброе имя. Шрам, оставленный де Рибейраком, красной полосой выделялся на его щеке. Кателина взглянула на него, затем в глаза Клааса, в которых не было злобы. Она поверила ему.

— Так у тебя есть доказательства?

— Лишь несколько фактов. Большего я не искал. Но я найду любые доказательства, если виконту вздумается пугать вас, или он попытается принудить вас к чему бы то ни было. Вам стоит лишь сказать мне об этом. Вам стоит лишь сказать, если я могу сделать хоть что-то. — Он помолчал. Затем добавил чуть слышно: — Я думал, вы возненавидите меня.

Она не могла ненавидеть его. Нельзя ненавидеть слугу. Она просто злилась на него, потому что стыдилась и злилась на самое себя.

— После всего, что ты сказал, теперь твоя очередь испытывать ко мне отвращение. Я сама заставила тебя сделать то, что ты сделал. Я сказала, что никакой опасности нет. Ребенок, родившийся от этого союза, мог бы разрушить твою жизнь в куда большей степени, чем мою. Разумеется, если ты не женишься на мне.

Во второй раз она сказала это, и во второй раз ожидала ответа. Она не знала, что выдало ее. Настойчивость? Язвительный гнев, вместо страха и потока обвинений. Опустив руки, он уставился на нее. Его взор пронзал насквозь, до задней стенки черепа. Она отвернулась.

— Вы не беременны, и никакой опасности нет, — произнес, он наконец, без всякого выражения.

Она все же была Кателина ван Бокелен, которая никогда не прятала глаз со стыда, с самого детства. Но теперь она опустила взор и молчала даже когда зашуршали простыни, и он покинул ее.

— Зачем?

Судя по голосу, он стоял рядом с постелью. Не одеваясь и не пытаясь прикрыться. Когда она взглянула на него, то увидела что Клаас стоит, выпрямившись, в совершенно естественной позе, как те мужчины, которых, она утверждала, что видела обнаженными: мужчина, ожидавший объяснений, полагавшихся ему по праву. Он и сам знал причину, но на сей раз желал услышать это от нее.

— Иначе ты бы не пришел, — просто сказала она.

— И что, стало легче теперь, когда я пришел?

Она покачала головой.

— И что же должно произойти сейчас? Разумеется, я во всем ваш покорный слуга. Но только не в этом.

Она попыталась защититься.

— Я вела речь о женитьбе.

— В самом деле? — переспросил он. — Нет, демуазель. Вы желали лишь узнать, насколько преуспели в этой новой игре. Вы не имеете себе равных, я уже сказал вам об этом. Я не намерен жениться. Об этом я тоже говорил. А брак со мной нужен вам меньше всего на свете. — Он наконец прервался. Его лицо, прежде выражавшее нетерпение, теперь отражало лишь ироничное раздражение. Он вздохнул. — Кателина, все, чего вы желаете, это того, что только что получили. И какой угодно супруг способен дать вам это.

Она вытянулась на постели, и боль вновь затопила ее.

— Но ты больше не желаешь этого от меня, даже хотя я не знаю себе равных?

— Разумеется, я этого желаю. Разумеется, я желаю вас. Но это больше не повторится. Никогда. Мы используем друг друга, как шлюх. Разве вы этого не видите?

— Да, вижу, — отозвалась она. — И я согласна. И кроме того, мы больше никогда не сможем остаться наедине. Но сейчас мы здесь, в последний раз, и мы можем дать друг другу облегчение. Прошу тебя. Прошу тебя, иди сюда Пожалуйста, вернись.

Он не сможет отказать ей, подумала она. Точно так же, как не сможет отречься от собственного желания.