Наступило молчание. Клаас сидел в седле, тяжело дыша, прислушиваясь к отголоскам собственного голоса и думая, какого дурака он свалял Он не оставил Феликсу никакого выхода, никакого пути к компромиссу или возможности спасти лицо. И он отлично знал, даже если Феликс не подозревал об этом, что именно заставило его так поступить.

— Отлично, — заявил Феликс на это. — Тогда выкупи ее у меня. И не каким-нибудь векселем на банк Медичи. Наличными. Сегодня же вечером.

И вновь молчание. Затем:

— Как скажешь, — отозвался Клаас негромко. — Тогда надеюсь, ты простишь меня, если я потороплюсь домой. У меня будет много дел.

Он отпустил поводья Феликса и пришпорил лошадь, переводя ее сперва на рысь, а затем пуская в галоп. У деревьев лакеи проводили его взглядом, затем обернулись к Феликсу. Но Феликс, как он и ожидал, не последовал за ним.

День еще не подошел к концу, когда Клаас въехал в Брюгге через Гентские ворота, на несколько часов опередив своих спутников. Изначально он планировал, и до сих пор оставался при этом мнении, что именно Феликс первым должен дать отчет о Лувене своей матери. Поэтому он обрадовался, узнав, что демуазель де Шаретти с дочерьми отсутствует, несмотря даже на то, что Хеннинк набросился на него, едва он поставил взмыленную лошадь в конюшню.

Вопли продолжались всю дорогу по двору. Насос вновь сломался. В одном из чанов обнаружилась протечка. Трое рабочих подрались, а остальные теперь ходят мрачные, как туча. Человек, который продал не так давно какую-то недвижимость вдове, желает получить ее обратно и утверждает, что способен доказать, будто сделка была незаконной. В мешках пряжи обнаружилась гниль. Вдова назначила нового стряпчего. Флорентийцы, лукканцы и даже секретарь папского легата по очереди являлись к вдове, чтобы осведомиться, когда наконец посыльный Шаретти отправится в Италию, потому что их ящики с депешами уже переполнены. Его ждет пакет из Милана с печатью того лысого лекаря. И, когда бы Клаас ни появился, Ансельм Адорне желает немедленно видеть его. — Вот это возвращение! — воскликнул Клаас Хеннинк, похоже, решил, будто он жалуется, но, конечно же, это было не так. Восторг переполнял его при мысли о том, сколь многое предстоит привести в порядок. Бегом бросившись в дом, собирая приветствия и дружескую ругань со всех сторон, он первым делом взялся за письмо Тоби.

Он читал его, пока снимал с себя дублет. На середине прервался и перечел вновь. При этом выражение его лица было таково, что привело бы Хеннинка в ярость. Затем, повязав фартук, он направился вниз, чтобы починить насос Пока он был занят этим, четверо работников по очереди подошли, чтобы на что-то пожаловаться, пока их не заставил вернуться к работе щеголеватый молодой человек с серпообразным носом, в длинном платье до середины лодыжек, который решил, что перед ним, должно быть, Клаас.

Клаас признал это, выпрямляясь и вытирая руки. Он давно предлагал вдове назначить кого-нибудь в помощь Юлиусу, пока тот в отъезде. Было три кандидата, все с отличной репутацией. Стало быть, вдова выбрала одного из них. Он надеялся, что ее выбор был верным.

Остроносый молодой человек, которому на вид было лет под тридцать, заявил:

— Я мессер Грегорио. Я уже послал за мастером, чтобы починить насос. А сейчас я бы предпочел, чтобы ты прошел прямо ко мне в кабинет и сделал доклад по Лувену. Демуазель де Шаретти скоро вернется. Она пожелает услышать все как можно скорее.

Да, выбор был верный. Сын ломбардца, друга покойного отца демуазель, изучал юриспруденцию в Падуе. Несколько лет был младшим секретарем в Сенате Венеции. Вернулся домой в Асти, затем во Фландрию, где его отец был ростовщиком.