Наступило молчание.

Марианна де Шаретти поднялась с места. Взяв ключ из связки на поясе, она отомкнула один из сундуков у стены. Оттуда достала мешочек и настольные весы, которые установила на столе. Развязала мешочек, и на зеленое сукно высыпалась стопка серебряных гротов. Она выложила их на весы, несколько монет убрала, и наконец, взвешенные пересыпала в новый мешочек. Весы она установила поверх стопки подписанных обязательств, рядом с которыми лежал лист с расценками красильни, где цены были аккуратно вписаны в столбик напротив образчиков окрашенной пряжи. Все очень по-деловому.

— Весы проверяли совсем недавно, — заявила она Джону Бонклю. — Полагаю, ты можешь им доверять. — Она по-прежнему говорила очень мягким тоном, держа мешочек с серебром на ладони. — Я должна отдать это тебе, или Феликсу, или Клаасу?

— Мне, — поспешил с ответом Феликс.

Она устремила взор на своего первенца, давно повзрослевшего.

— С удовольствием. Но, разумеется, тебе придется объяснить, на что пойдут эти деньги.

Молчание. Затем Феликс неохотно подал голос.

— То есть, на самом деле, это Джону. Я перед ним в долгу.

Она покосилась на Джона.

— Верно?

Тот кивнул, похоже, на время утратив дар речи.

— Тогда, — произнесла мать Феликса, — я буду рада вручить тебе эти деньги от имени моего сына. Он постепенно расплатится со мной, и я потребую очень невысокий процент. Ты доволен, Джон?

Тот опять кивнул.

— Тогда мы с тобой прощаемся, — сказала ему Марианна де Шаретти. — Ну что ж, Феликс, теперь расскажи мне, что происходит в Лувене. Во всех подробностях. Со всеми цифрами и подсчетами. Начинай с самого начала и поведай нам все.

Она полагала, хорошо зная Клааса, что тот по крайней мере попытается должным образом подготовить ее сына Однако Клаас явно ничего подобного не сделал.

К тому времени, как верхом на муле Клаас въехал во двор, разговор был уже закончен, и кабинет опустел. Феликс сбежал в свою любимую таверну, мейстер Грегорио отправился к себе заниматься делами, а демуазель де Шаретти устроилась у огня в своей излюбленной гостиной, где когда-то застала ее Кателина ван Борселен.

О возвращении Клааса она узнала, когда горничная, просунув голову в дверь, осведомилась, готова ли хозяйка принять его. Разумный ход, чтобы не настраивать против себя других ее подчиненных, которые по положению были выше бывшего подмастерья.

По правде сказать, она полагала, что ей не следовало бы принимать его в гостиной наедине. Мейстер Грегорио, к примеру, понятия не имел, что Клаас живет в ее доме с самого детства, или что в прошлом году она сидела у его постели, когда он был ранен. Или была рядом, когда мстительный вельможа изуродовал ему лицо.

А вот и он. Широкая, ничем не омраченная улыбка, волосы, обвисшие и прилипшие ко лбу, словно водоросли, от пота и от жары. Она поморщилась. Улыбка сделалась еще шире.

— Мне следовало бы извиниться, но это запах денег.

Не вставая со стула с высокой спинкой, она покосилась на него.

— Я бы предпочла получить обратно свои восемь шиллингов.

Соображал он быстро.

— А, Джон Бонкль? Кто ему заплатил? Надеюсь, не вы?

— Судя по всему, этот долг лежал на всем семействе Шаретти, — отозвалась она. — Хотя я так и не поняла, кто, когда и почему задолжал такую сумму. Я уяснила лишь, что именно ты желаешь ее получить. Феликсу я сказала, что он расплатится со мной, когда сможет.

Запрокинув голову, он принялся смеяться.

— Феликс никогда меня не простит. Мы поссорились по дороге. Но я все поправлю.

— Полагаю, что да, — согласилась она.