Вместо этого, внезапно нагнувшись, он погасил свечу, способную предать его чувства. Затем, как будто этой жажды не существовало вовсе, он оделся в темноте и направился к дверям С порога он произнес только:

— Прощайте. Прощайте, демуазель.

Глава 25

На следующий день, впервые в жизни, Клаас вышел из себя на людях. По пути из Гента в Брюгге ему нужно было наставить Феликса в том, какой отчет он, Феликс, должен представить своей матери. Клаас напомнил ему, почему тот уволил лувенского управляющего, и какие изменения должен внести новый управляющий, с помощью самого Феликса. Однако тот, утомленный ночными излишествами, выказывал все признаки раздражения; обычно с этим Клаас справлялся с легкостью.

Но на сей раз ему не удалось развеселить своего спутника. Возможно, потому что он сам был не в настроении шутить. Феликс, в свою очередь, обрушился на него, утверждая, что сам прекрасно знает, что желает услышать его мать. Что он устал от этой темы, и вообще, это не имело к Клаасу никакого отношения.

Исходя из своего немалого опыта, Клаас на время оставил эту тему и попытался немного привести в чувство и Феликса, и себя самого. Они уже подъезжали к Брюгге, когда Феликс, уже совершенно взбодрившийся, упомянул о Мабели.

Все всегда и повсюду поддразнивали Клааса по поводу его похождений. Он принимал это философски. Каковы были его подлинные чувства по отношению к той или иной девушке, ему не требовалось сообщать посторонним.

Однако за три месяца своего отсутствия он привык к тому, что все личные дела, если таковые и имелись, остаются личными; а со времени возвращения он был слишком занят, чтобы уделять этим делам внимание. Конечно, за исключением тех, избежать которых оказалось невозможно. Разумеется, в первый же день в Брюгге Феликс сообщил ему, что Джон Бонкль завоевал привязанность Мабели. Поскольку Клаас считал Джона славным парнем, он с этим смирился, и даже взял на себя труд сгладить возможные разногласия между ними, заявив и Джону, и позже самой девушке, что ни к кому не предъявляет никаких претензий.

Менее всего он был готов обсуждать Мабели с Феликсом, тем более по дороге домой из Гента. А началось все с иной, внешне куда более опасной темы.

Феликс внезапно заявил ему:

— Вообще, не понимаю, почему бы мне не достать свои доспехи прямо сейчас. Ты все равно о них знаешь. Можешь сказать, что это одолжил мне кто-то из свиты дофина. Ты сможешь вычистить их для меня, и я их надену на турнир Белого Медведя.

— Так, стало быть, ты записался?

— Они меня приняли. Как раз перед отъездом. Еще две недели впереди. Я буду тренироваться каждый день. Это самый большой турнир во Фландрии, во Франции, даже во всей Европе. И они все будут там. Гистель, Грутхусе, возможно, и сам граф Шароле. И все рыцари Золотого Руна, которые смогут приехать. Знаешь, тот, кто выиграет копье, провозглашается победителем на весь год и ходит из дома в дом со своей свитой…

— Это стоит кучу денег, — Клаас моргнул. — Как ты их раздобыл? — Он старался говорить потише, чтобы их разговор не могли подслушать лакеи, ехавшие сзади.

Феликс ухмыльнулся.

— А ты не догадываешься? Ну, это кое-что из тех вещей, о которых ты не знаешь. Вроде Мабели.

— Мабели?

Ухмылка Феликса под одолженной соломенной шляпой сделалась еще шире.

— Я купил Мабели у Джона Бонкля.

— Что?

Клаас натянул поводья и остановил лошадь. Лакеи столпились сзади. Феликс, улыбаясь, проехал еще несколько шагов, а затем, обнаружив, что остался один, развернулся, улыбаясь еще сильнее. Лакеи вопросительно уставились на Клааса, который огляделся по сторонам, завидел вдалеке деревья и коротко бросил:

— Мы поедим там. Ступайте и ждите.