Николас сказал:

— Ну, если я хочу извиниться перед тобой, то ты мог бы хоть открыть глаза Что, голова по-прежнему болит?

Тишина. Стул скрипнул по полу. И голос Николаса послышался еще ближе. Голос был виноватый:

— Думаю, на твоем месте у меня не хватило бы смелости лежать так спокойно. Ты наверняка думаешь, что я собираюсь тебя разрезать на куски и отослать по частям матери. Я ударил тебя по голове, потому что мне нужно было вытащить тебя оттуда А нужно мне было тебя вытащить, потому что я не мог позволить, чтобы ты в одиночку отправился в Брюгге с деньгами, а с тобой мне ехать никак нельзя. А нельзя мне ехать с тобой, потому что я должен попасть в Милан. Должен попасть в Милан, потому что твоя мать и Ансельм Адорне, и еще множество людей участвуют в одном чрезвычайно секретном торговом предприятии, которое сделает тебя столь богатым, что даже пожар не будет иметь значения. Но только в том случае, если я попаду в Милан. И если другие люди не прознают об этом. Такие люди, как Жаак де Флёри.

Феликс лежал неподвижно. У него болела голова.

— Теперь, когда ты это выслушал, — продолжил Николас. — Я уберу кляп. У меня есть кинжал, Феликс. Я знаю, что ты мне не поверишь, но тебе не под силу со мной совладать. Я просто хочу, чтобы ты выслушал. После этого я отвечу на любые вопросы. А вслед за этим отдам тебе свой нож. Если захочешь уйти, то уходи.

Пальцы коснулись его лица. Феликс открыл глаза Повязка освободила пересохший рот. У него начались позывы к рвоте. Он сглотнул, но позывы продолжались. Николас что-то налил из фляги в чашку.

— Выплюнь, если хочешь, но это отличное кандийское вино, и тебе оно сейчас необходимо. Смотри, я отопью немного. А теперь пей отравленную половину.

В его голосе звучала улыбка. Но Феликс не улыбнулся. Он выпил, когда чашку поднесли ему ко рту. Руки были по-прежнему связаны.

— Теперь я дождусь, чтобы ты отдал мне нож и открыл дверь. И тогда твои люди убьют меня по пути к выходу.

— Но ведь до этого ты успеешь убить меня, — возразил Николас. — Ну же, послушай. Тебя что, по голове ударили?

— Я начну тебе верить, — заявил Феликс, — когда ты развяжешь мне руки, отошлешь прочь своих охранников и дашь возможность позвать хозяина постоялого двора, который поможет мне отправить тебя в Женеву под надежной охраной. Всю дорогу до Женевы ты можешь говорить о чем угодно.

— Но только не о монополии на квасцы, — заметил Николас. У него был напряженный взгляд, а на лбу появились морщины, как и всякий раз, когда он желал, чтобы собеседник что-то припомнил. — Знаешь, тебя всегда считали своевольным. Не таким, как Джон или Серсандерс, или все прочие. Было опасение, что ты можешь позабыть о необходимости хранить тайну и все выболтаешь. Но ведь ты торговец, и это твоя компания. И раз уж ты здесь, то почему бы тебе не оказаться и в Милане, когда все решится окончательно? Помнишь грека с деревянной ногой?

Кандийское вино было и впрямь очень хорошим Николас вновь наполнил его кружку, и Феликс выпил до дна Голова теперь болела чуть поменьше, а в желудке появилось тепло. «Помнишь?» Николас начал точно так же, как в прошлом, когда пересказывал, приукрашивая, какой-то очередной их подвиг. Феликс припомнил сурового бородатого грека и как тот свалился, и всю эту комичную историю. Пушку в воде и кроликов. Ночь, проведенную в Стейне, и проделку с лопнувшими трубами.

Феликс, держа кружку, сел, опираясь на подушки, и повторил:

— Монополия на квасцы?

— Да. — Николас сидел напротив него, на стуле, держа флягу в обеих руках. Казалось, он внимательно рассматривает ее. Без всякого предупреждения глупые ямочки показались на щеках и исчезли вновь.

— Что такое? — поинтересовался Феликс.