Он обращался к Николасу. Юлиус заметил, что он, вообще, нередко говорил с мужем своей хозяйки на равных, а вовсе не как положено рабу. Но Николас этого даже не замечал.

— Нет, — объявил тот, наконец. — Нам лучше увидеться с ними. Но ты можешь ложиться спать.

Лоппе не шелохнулся.

— Если час уже поздний для одного человека, то он поздний и для троих. Синьоры Портинари могли бы вернуться завтра.

На сей раз Николас все же взглянул на него, однако не выказал ни удивления, ни досады.

— Нет, — только и сказал он. — Я хочу выехать поутру.

И Лоппе тут же уступил. Он провожал своих хозяев взглядом, пока те не вошли на постоялый двор и не двинулись вверх по лестнице, ведущей к их комнатам. Там, ожидая их без малейших признаков нетерпения, восседал Пигелло Портинари и его брат Аччерито.

Мессер Пигелло в коротком легком платье с низким поясом, скрывавшим основательный животик, сегодня выглядел на редкость бодрым, и даже его костистое длинноносое лицо непривычно раскраснелось. Набивная шапка была украшена золотой брошью с крупным ограненным изумрудом, а на пальцах красовалось больше колец, чем в тот раз, когда Юлиус вместе с Асторре явился в Палаццо, дабы предъявить к оплате герцогскую расписку за кондотту. Прежняя любезная снисходительность теперь сменилась искренней сердечностью. Аччерито, хоть и с брошью поменьше, также казался весьма довольным жизнью.

Юлиус невольно удивился тому, что мессе Пигелло узнал Клааса, того самого парнишку, который привел ему лошадей Пьерфранческо; но тут же вспомнил, что, по словам Феликса, они с Николасом уже с тех пор наведывались к Медичи по неким загадочным деловым вопросам. Тем самым деловым вопросам, к участию в которых Николас приглашал его, но с тех пор так и не возвращался к этому разговору. Без сомнения, оба брата Портинари относились к Николасу как к равному. Они были весьма доброжелательны.

Доброжелательны, но не без толики осуждения, подобно камергеру дофина. Раз уж кампания Шаретти ведет дела с Домом Медичи, то мессер Никколо и его поверенный могли бы оказаться столь любезны, чтобы нанести им визит, раз уж оказались в Милане. Мессер Никколо, несомненно, слышал о банкротстве Тибо и Жаака де Флёри?

Юлиус тут же почувствовал себя лучше, несмотря на их очевидную ошибку, касательно статуса Николаса. Мессер! Хотя нет, как он мог позабыть, эта смехотворная женитьба… Ладно, несмотря ни на что, стряпчий был рад, что не уклонился от встречи. Он подумал было послать Клааса за прохладительными напитками, как внезапно с досадой сообразил, что придется идти самому. Когда он поднялся с места, извинившись, то Николас даже не обернулся к нему, — не говоря уже о том, чтобы возразить.

Юлиус торопился. Ему не терпелось узнать, насколько велика катастрофа, постигшая семейство Флёри. Когда они со слугой вернулись в комнату, то стол был так завален бумагами, что даже негде, оказалось, пристроить бокалы. И все листки исписаны в столбик. Раздутые шапки Пигелло и Аччерито колыхались вверх и вниз, разве что, не звоня, подобно свадебным колоколам, пока их владельцы изучали свои подсчеты.

Николас, слегка всклокоченный от жары, в своем потрепанном дорожном камзоле, молча, наблюдал за ними. Когда их голоса замолкали, он порой отпускал какую-то реплику.

Юлиус, редко придававший значение внешности других людей, заметил, что Николас выглядит усталым и каким-то отстраненным. Разливая вино, стряпчий постарался разрядить атмосферу. В конце концов, падение Жаака де Флёри было отличным поводом для торжества.

Братья Портинари любезно приняли предложенные бокалы и продолжили листать страницы, время от времени сверяясь с Николасом.

— Я что-то упустил? — наконец поинтересовался Юлиус.

Все взоры устремились на него. Мессер Пигелло посмотрел сперва на стряпчего, затем на Николаса и обратно.