Николас и вовсе не вышел наружу и, должно быть, спал там же. На следующий день, когда он явился в шатер Асторре, то оказалось, что седельные сумки уже упакованы, но Юлиусу и всем остальным он не сказал ни слова.

Вместо него заговорил Тоби:

— Николас считает, — и я полагаю, он прав, — что нужно поскорее сообщить обо всем матери. Сразу после похорон он уедет, невзирая на лихорадку. Он возьмет с собой Лоппе, но я бы предпочел, чтобы ты, Юлиус, также отправился с ним. То есть, конечно, если ты вообще намерен возвращаться в Брюгге.

Юлиус знал, какой сегодня день. Среда, двадцать третье июля. Как бы они ни спешили, но Марианна де Шаретти не узнает о гибели сына еще много недель; возможно, до самого сентября.

— А ты сам?

— Нет, разумеется. Столько раненых… Глаза лекаря распухли от недосыпания.

— У меня дел невпроворот. Бессмысленная трагедия, как ни посмотри. Похоже, что нашей стороне пришлось хуже, чем противнику. Но Пиччинино не скоро вновь решится пойти в атаку, если решится вообще: он потерял слишком много людей. Асторре останется до конца контракта, и с ним, разумеется, будет Годскалк. А я отправлюсь в Брюгге, как только смогу.

— Я поеду, — ответил Юлиус. — Феликс, Клаас и я. Николас. Мы многое пережили вместе, и Феликс был славным парнем. Но я никогда бы не подумал… — Он осекся.

Лекарь уставился на него своими странными птичьими глазами.

— Что Николас так отреагирует на происшедшее? Мы с тобой уже видели смерть в бою. Но для него это впервые.

— Да, конечно. И ему еще предстоит встреча с матерью Феликса. Вдовой. Его женой, — бесцветным тоном отозвался Юлиус.

Глава 37

Будучи в Милане месье Гастон дю Лион, раздраженный и скучающий, к вящему своему изумлению узнал, что в городе без предупреждения объявились двое представителей компании Шаретти.

Наведя справки, он выяснил, что эти господа должны были провести ночь на постоялом дворе, хотя и не там, где останавливались прежде. Они нанесли всего один визит, дабы сообщить секретарю герцога Миланского невероятные известия о поражении при Сан-Фабиано, — после потерь, понесенных в Сарно, герцогу было впору разрыдаться. Затем молодые люди вернулись к себе, не наведавшись ни в Кастелло, ни к Аччайоли, ни на Пьяцца Мерканти, и даже не подумав совершить приятную вечернюю прогулку по городским улицам и площадям.

Поутру они намеревались отправиться на север. Одним из них оказался тот самый юнец, с которым соизволил встретиться дофин во время охоты в Генаппе. Если посыльный вез какие-то депеши, то Гастон желал знать, какие именно. К тому же, он и сам собирался поручить курьеру свою корреспонденцию.

Гастон дю Лион, камергер, конюший и доверенное лицо его вельможной светлости дофина, старшего сына Всехристианнейшего короля Франции отправил пятерых лакеев, дабы они явили пред его светлые очи месье Николаса со своим спутником. Прямо сюда, в таверну, пока час еще не слишком поздний.

Они явились, даже не переодевшись с дороги: не слишком любезно с их стороны, но, впрочем, простительно, для людей, которые спешили, выбиваясь из сил, чтобы доставить важные известия. Им даже довелось самим принять участие в сражении. Весельчак Николас сильно изменился после памятного случая с лавиной, — неудивительно, учитывая все, что произошло с ним с тех пор. Сопровождал его поверенный Шаретти, некий месье Юлиус, с кем Гастону также довелось повстречаться прошлой зимой в горах; и чернокожий слуга огромного роста, который остался дожидаться снаружи.

Месье дю Лиону коротко поведали о сражении в Абруции. По большей части, говорил один стряпчий. К большому разочарованию камергера дофина, Николас не вез с собой никаких бумаг и не желал ничего брать с собой.