— Заплати мне, и я его заберу, раз уж ты так боишься вдовушки. Эй, Феликс! Твоя мать возвращается, ты знаешь об этом? Заранее снимай штаны и готовься отведать хлыста! И ты тоже, Юлиус!

Сидевший рядом с ним лекарь с широкой пьяной улыбкой оперся на локоть. Рука его соскользнула и опрокинула наполненную доверху кружку Лионетто. Наемник, сыпля проклятиями, ударил Тобиаса по голове, а затем, потянувшись вперед, рывком оторвал у того замызганный черный рукав и демонстративно утер им нос. Вид у лекаря был весьма раздосадованный. Лионетто продолжал вопить:

— Юлиус, приятель! Отдай мне своего гнусного собакоубийцу, а я подарю тебе взамен болвана лекаря! Одна пинта гасконского вина, и он сделает тебе аборт от пятерняшек, то есть, конечно, если у вас кто-то когда-нибудь заведет пятерняшек. У вас в Шаретти есть всего один мужчина, да и тот подмастерье, который спит со всем, что шевелится! — Лионетто нахмурился. — Клаас бы переспал и с твоей матушкой, не будь она так стара.

Слава богу, Феликс промахнулся. Лишь один человек мог справиться с Лионетто — другой кондотьер. «Ну, погоди! — весь кипя, подумал Юлиус. — Погоди, пока Асторре вернется в Брюгге вместе с демуазель. Тогда поговорим о хлыстах и обо всем прочем». Он увидел, что Лионетто вновь открывает рот, и собрался с духом, чтобы помешать ему, но оказалось, что это ни к чему. Внезапно все притихли и обернулись в сторону лестницы. Оттуда, торжественные в своих длинных платьях, спускались магистраты, дабы, по обычаю, выпить чего-нибудь освежающего в общем зале. Среди них был и Ансельм Адорне.

Едва лишь они расселись и возобновились разговоры, как повторное вмешательство заставило завсегдатаев вновь примолкнуть. Дверь таверны распахнулась, и появился на пороге грек с деревянной ногой. Тот самый, что собирал золото для выкупа своего брата. Аччайоли, так его, кажется, зовут. Николаи де Аччайоли огляделся по сторонам, улыбнулся мейстеру Адорне, который махнул ему рукой, и уверенно подошел к тому месту, где сидел Юлиус и прочая молодежь. Он смотрел прямо на Феликса.

Нападки Лионетто, как ни странно, мало задевали Феликса. Сегодня Феликс был какой-то притихший. Или даже нет, Феликс выглядел задумчивым и хмурым, — только когда его мог видеть Юлиус; но с приятелями он держался совсем иначе. Когда стряпчий спускался по лестнице, то, кажется, слышал сдавленные смешки. До этого он целый час извинялся перед магистратами. Не будь он поверенным компании, приключения прошлой ночи и его заставили бы хохотать, держась за бока.

Поэтому Феликс повернулся к греку с выражением отчасти враждебным и отчасти выжидательным. Все же перед ним был друг самого Ансельма Адорне. Несомненно, тот пожелает отчитать его, а Феликс начнет дерзить в ответ. Юлиус заранее готовился к худшему. Но вместо этого грек заявил:

— Мессер Феликс, у меня для вас послание от вашего друга Клааса, который сейчас в Стейне.

Он говорил на очень ясном греческом. Юлиус, ученик Виссариона, прекрасно понимал его. Вскочив с места, прежде чем Феликс успел подать голос, Юлиус перебил:

— Монсиньор… я думал, что его освободили.

Грек вздохнул:

— Возможно, и так. Это было сегодня рано поутру. Мне следовало сразу передать послание, но я задержался. Что, уже слишком поздно?

Феликс запоздало поднялся и встал рядом с Юлиусом.

— Слишком поздно для чего? — поинтересовался он.

— Феликс, — одернул его Юлиус, а затем повернулся к мессеру Аччайоли: — Простите нас. Пожалуйста, скажите, что просил передать Клаас. Очень любезно с вашей стороны так утруждать себя.

— Никакого труда, — по-доброму возразил грек. — И послание очень короткое.