Пора было уходить.

— Некоторые пьют, — возразил грек. — Но не уверен, можно ли считать их праведниками благодаря этому. Ничего не стану обещать, мой юный друг. Если я увижу твоего приятеля, то передам ему послание.

И вновь эта великолепная улыбка.

— Монсиньор, — объявил Клаас. — Если когда-нибудь я смогу оказать вам услугу, вам стоит лишь сказать мне об этом.

Грек засмеялся. Впоследствии он ясно припоминал, что засмеялся.

И если самым сердитым человеком в Брюгге в тот день был шотландский дворянин Саймон, то следующим за ним, бесспорно, числился Юлиус, поверенный Шаретти.

К полудню, разумеется, весть об очередной выходке Клааса облетела весь город. О том, как была воспринята эта история на Сильвер-стрете, где Флоренс ван Борселен выслушал ее в неприукрашенном варианте с изрядной долей разочарования, а его дочь — в несколько сокращенном, с презрительным смехом, — Юлиус ничего не знал.

Он был в курсе, подобно всем остальным, что городские власти послушались доброго совета некоторых высокопоставленных особ и не стали затевать судебных преследований. Разумеется, понесший ущерб Жеан Меттеней должен будет принести жалобу многострадальному семейству Шаретти касательно поведения их подмастерьев, и будет предложено возмещение ущерба. Что касается владельца мусорной барки, то он удовлетворился стоимостью кувшина пива.

Саймон, разумеется, заявил жалобу по всей форме о гибели своей собаки, и Юлиус был вынужден присутствовать при очередном неприятном разговоре с мейстером Адорне и двумя другими магистратами, где свобода Клааса была оценена довольно высоко.

И если в конечном итоге сумма, которую дом Шаретти должен был уплатить шотландскому торговцу, оказалась несколько меньше изначальной, то за это следовало благодарить шотландского епископа. Из своей резиденции в монастыре кармелиток епископ Кеннеди выразил крайнее недовольство ночным шумом и беспорядками. Конечно, милорд Саймон лишился славной гончей, но отчасти винить в этом он должен самого себя. Конечно, компенсация им заслужена, но не чрезмерная, и епископ не сомневался, что его добрые друзья в Брюгге проследят за этим.

Тяжело дыша после разбирательства, мейстер Юлиус сбежал вниз по ступеням в общую залу таверны «Две скрижали Моисея» и рухнул на лавку, где его дожидался. Феликс, уже успевший собрать вокруг себя целую толпу приятелей, вроде этого шалопая Бонкля, племянника Адорне Ансельма Серсандерса и помощника управляющего Лоренцо Строцци, который, похоже, в последнее время только и делал, что шлялся по городу с недовольным видом, вместо того чтобы заниматься делами.

— Ага! — послышался чей-то голос. — Собаколюбов прибыло. Юлиус, дорогой дружок, скоро приедет твоя хозяйка, чтобы надрать тебе уши. Лучше держись чернил, пергамента и цифирок, мой милый. Чтобы управлять мужчинами, ты сам должен быть мужчиной.

Голос принадлежал одному из самых утомительных французов в Брюгге. Кондотьер Лионетто сидел за соседним столом вместе с лысым лекарем Тобиасом и прочими своими дружками. Тобиас был пьян, равно как и Лионетто. В Италии и в Женеве Юлиус повидал немало пьяных наемников и, по крайней мере, знал, как не следует с ними обращаться.

— Хотите получить Клааса? — спросил он. — Так возьмите его. Лионетто разразился хохотом, перемежаемым иканием.

Он был одним из немногих капитанов наемников, известных Юлиусу, кто не только выглядел плебеем, но еще и гордился этим. Вероятно, все дело в рыжих волосах, слишком жестких для завивки, которые падали ему на плечи, в испещренной оспинами коже и огромном мясистом носе… Поверх дублета он носил толстенную цепь с рубинами.