Отчасти в его словах была своя правота. Иначе как же беглец мог ускользнуть? И куда он подевался? Его не было на мосту, не было в реке, не было и ниже по причалу, откуда пришли торговцы… может, парень взлетел на небеса?

Не кто иной, как Джон Кинлох, помнивший слишком много обид и насмешек, по-доброму выразил надежду, что гончая его друга Саймона в общей свалке не пострадала. Тот совсем забыл про свою собаку и теперь начал озираться по сторонам. Найти ее оказалось очень просто — по ошейнику великолепное животное бездыханным лежало у ног старшего собаколова.

Хондеслагер побледнел. Тронуть гончую рыцаря означало неминуемую порку. Пес в ошейнике, клейменый пес даже среди ночи легко отличим от бродячих собак. В этом-то вся тонкость их ремесла, — а сейчас, в полумраке, он убил пса шотландского дворянина. Как еще он мог оправдаться?

— Милорд, мы видели, как ваша собака металась повсюду. Она могла броситься под чью угодно дубинку, но никто из моих людей не убивал ее, клянусь. А что до меня, то как бы я мог сделать это? У меня даже дубинки нет!

— Хондеслагер без дубинки?! — цинично переспросил кто-то.

— Мальчишка забрал ее. Подмастерье, вы же сами видели, — пояснил собаколов Саймону.

Шотландец поспешил уточнить:

— Так это он убил мою собаку? Либо ты, либо он.

Собаколов молчал. Человек порядочный, он стоял неподвижно, даже не моргая. Помрачнев, Саймон начал что-то говорить, но тут откуда-то со стены, высоко над головой, послышался жизнерадостный голос.

— О, позор, какой позор! — воскликнул подмастерье Шаретти. — Друзья, я каюсь во всем. Но законники никогда вам не поверят!

Все враз подняли глаза…

В своей высокой нише, на углу здания, старейший житель Брюгге, Белый Медведь, het beertje van der Logie, смотрит не вниз на своих сограждан, но вверх, на облака и крыши домов. На нем широкий золотой ошейник, и позолоченные кожаные ремни пересекают белый мех на груди. В передних лапах он сжимает алый с золотом герб города.

Там и стоял подмастерье, с самым независимым видом. С одной из медвежьих лап свисала перемазанная кровью свинцовая дубинка хонделагера.

— Берите меня! Я ваш, — мирно заявил Клаас. — Я ничем не заслужил такую славную девушку как Мабели, у меня нет права убивать чужих собак; и после меня ваш beertje будет ужасно пахнуть.

— Спускайся, — вполголоса велел ему Саймон.

Юнец, обнимая медведя, согласно кивнул:

— Конечно, но не раньше, чем появится стража, если не возражаете. И коли среди вас найдется хоть один добрый христианин, прошу вас, передайте мейстеру Юлиусу, что я снова в Стейне. И ему также придется перемолвиться словечком с хозяином мусорной барки…

Глава 5

Толпа учеников и подмастерьев, что собралась у Стейна на следующее утро, оказалась даже больше, чем накануне. Прядильщики, спешившие на работу, и просто доброхоты, направлявшиеся домой, задерживались, чтобы улыбнуться в зарешеченное окошко. Среди них были и двое работяг, что накануне смазывали кран.

На сей раз здесь не оказалось Мабели, так что некому было положить в торбу Клааса немного масла, но ее имя реяло в воздухе, словно написанное на всех знаменах. Даже когда ударил рабочий колокол и площадь перед тюрьмой неохотно расчистилась, там остались несколько любопытных бюргеров, которые, поднявшись на цыпочки, пытались разглядеть в окне невозмутимую физиономию подмастерья и распекали его перед уходом, со смехом и без всякой строгости.

Остался на площади также высокий чернобородый человек приятной внешности, который не был фламандцем.

— Ну, Клаас ван дер Пул, — обратился он к стенам тюрьмы.