Асторре и прежде приходилось перевозить охраняемые грузы. Асторре привык к подобным сборищам. Асторре, как заметил Юлиус, следил за происходящим чрезвычайно внимательно, и стряпчий припомнил, что как-то раз капитан хвастался, что и сам хранит свои сбережения здесь, в Женеве. Судя по всему, месье де Флёри предложил ему по-семейному более высокую ставку, с заверениями, что его деньги не пропадут в любом случае, даже если что-то случится с компанией Шаретти. Юлиуса позабавил тот факт, что, несмотря на все его презрение к Асторре, Жаак де Флёри не брезговал его деньгами. Он явно не тот человек, который смешивает, личное отношение с прибылью. Хорошие наемники могли заработать кучу денег, — благодаря случайному везению, захвату видного пленника или просто с помощью грабежей, — так что любой банк, привлекший их внимание, мог считать, что ему повезло. И если Асторре сумеет получить хороший контракт в Италии и справится с ним, то де Флёри получит неплохую прибыль. Сам Юлиус хранил свои сбережения у Строцци. И об этом прекрасно знала Марианна де Шаретти, будь она неладна В наши дни никто не умеет хранить секреты.

Так что Асторре высидел всю встречу от начала до конца. В основном, они были заняты проверкой и выдачей расписок на товары, прибывшие из Брюгге в Женеву. После этого были осмотрены товары, следующие из Брюгге к Медичи в Италию, развернуты и разложены гобелены, а также золотая посуда. Был приглашен для знакомства и брат Жиль, но, по счастью, его избавили от необходимости демонстрировать свои вокальные данные. После этого из конюшни во двор вывели четырех жеребцов, призванных восхитить мессера Пьерфранческо.

За всем этим Жаак де Флёри наблюдал с видом высокомерного превосходства и был с управляющими банка Медичи ничуть не более любезен, чем с людьми Шаретти.

Юлиус, держа в руках бумаги, вслед за Асторре и остальными вышел во двор, чтобы полюбоваться лошадьми, и обнаружил там Клааса, который, выбравшись из стойла, помогал конюхам. Юлиус порадовался, что видит его на свободе, но одновременно не мог скрыть тревоги. В отличие от Феликса, ходячей Библии родословных и пометов, Клаас никогда не водил близкого знакомства с животными. Несмотря на все подначки двоюродного деда, весь его опыт в этой области можно было свести к тягловым волам, гончей, которую он то ли прикончил дубинкой, то ли нет, и жесткогубым лошадям, с которых он то и дело падал на всем пути до Женевы. Поэтому было совершенно поразительно, как быстро он успел привязаться к породистым жеребцам Медичи, а они — к нему. Должно быть, ночи, проведенные в конюшне на соломенной подстилке, породили некое чувство товарищества. Он то и дело таскал им лакомые кусочки, а когда подходил ближе, они тянулись к нему мордами и слюнявили уши.

Теперь жеребцов вывели перед управляющими Медичи, и Клаас, повернувшись, уже собрался было идти прочь, как вдруг Сасетти окликнул его.

— Вот это да! Я ошибаюсь, или мы с этим юношей знакомы? Клайкине?

Клаас обернулся. Вьющиеся волосы, слежавшиеся после трех недель под шлемом, были того же цвета, что ржавчина на его кольчуге. Лицо, как обычно, в синяках, и под глазом нечто, напоминающее фингал. Он широко улыбнулся.

— Мессер Сасетти.

— И мессер Нори. Верно, — подтвердил Сасетти.

От Жаака де Флёри ощутимо исходили волны ледяного неодобрения.