Деревенские-то за столы в основном вернулись, да проку с них немного, такие полвечера гоняют одну кружку кваса и обсуждают колесо, которое мастер загнал в реку. Вода ему, видите ли, железки крутит. По подсчетам хозяина, чем громче в деревне чудо, тем тише звенит выручка, языками здешний народ мелет даром.

До северных ворот он двинулся засветло, перекопанную деревню лучше проходить, пока видно, куда ставить ногу. Канавы тянутся уже вдоль каждой второй улицы, поверх брошены мостки, и мостки эти кочуют с места на место по чьей-то прихоти, так что угадывать их нынешнюю стоянку приходится самому. Хозяйство мастера, чтоб ему икалось.

У ворот скучал стражник, ткнул пальцем в бочонок и оживился.

— Никак к господам? — усмехнулся он. — Ты там смотри, не сыпани чего. А то знаем мы вас, трактирщиков.

Шутка уже затасканная, гуляет по деревне безо всякой совести, и посмеялся над ней каждый, кроме того, над кем шутили. Хозяин растянул губы, показал, что оценил, и прошел под решеткой, а про себя отвесил остряку тройную наценку на всё, что тот когда-нибудь закажет.

Сразу за воротами дорога разделилась все той же канавой, и справа от нее, шагах в ста, светился этот их столб силы. Круглая кирпичная тумба с колпаком, из-под колпака сочится желтоватый свет, рядом зевают двое гвардейцев, караул держат днем и ночью. А что там стеречь, камень в колодце? Подходить хозяин и не думал, но один из гвардейцев все равно повел в его сторону подбородком, шагай, мол, не задерживайся.

Деревенские про столб говорят с придыханием, свет даровой, сила по веревкам потечет, заживем. Хозяин в даровое не верит с тех пор, как выучился считать. Кирпич кто-то обжигал, канаву кто-то копал. Про жалованье караульных и вспоминать грустно, оно ведь тоже из чьих-то податей, и вся эта сила рано или поздно утечет в один карман, а чей он, гадать не надо. Мастер устраиваться умеет, отребье подзаборное, полдеревни на него горбатится и еще спасибо говорит. Ничего, недолго осталось.

Лагерь начинался сразу за развилкой и встречал гостей гарью, проплешины от сгоревших шатров чернеют до сих пор, перекапывать их никто не спешит. Часовые на бочонок даже копья не повернули, свой человек идет, не первый раз и не последний.

— О, наливальщик! — окликнули от ближнего костра. — Пиво-то у тебя осталось? А то говорят, у вас там всё повыжрали!

— Для служивых людей найдется! — Хозяин поклонился на ходу. — Заходите, не обижу!

— А правда, что у вас теперь река на мастера батрачит? — второй боец даже ложку отложил. — Наши с поста видали, крутится что-то у воды.

— Крутится, — спорить хозяин не стал. — У нас нынче каждый что-нибудь да крутит.

Солдаты одобрительно загоготали и вернулись к похлебке, а он зашагал дальше, туда, где костры горели побогаче и голоса стояли погромче.

У рыцарских огней гуляли, за крайним костром двое знатных опять делили прадедов кубок, и, судя по сорванным голосам, спор этот не затихал со дня находки. У соседнего публика собралась гуще, перед рассказчиком прямо на земле расселась целая компания слушателей, и ближе всех пристроился Кодл, чистенький до неузнаваемости, с преданными глазами дворового пса.

— … и вот он на меня идет! Глазища кровью налиты, клыки во! А я стою. Один! С мечом!

— Брешешь ведь, — зевнули с бревна напротив. — Ты в тот день с обоза не слезал.

— Клянусь родом!

— Истинно так, господин! — Кодл всплеснул руками. — По хватке же видно! Для вас вепрь и не зверь вовсе, так, недоразумение щетинистое!

Кодла его поддержала дружным ахом, восхищение полилось рекой, и великий сразитель вепрей приосанился, поглаживая рукоять меча. Следом пили за правду, и Кодл при этом слове потупился так скромно, что господа растрогались и налили ему первому.