Вернулся к лазарету, окликнул мужиков, и работа пошла дальше, будто и не прерывалась. Кирпич за кирпичом, ряд за рядом, глина между швами, уровень, подгонка, снова кирпич. Некоторые заготовки пришлось отбраковать, потому что не на всех стоят руны, а для лазарета это особенно важно.

Тут все здание будет работать как единый механизм, от фундамента до крыши, и пустой кирпич в этой системе все равно что глухой провод в электрической цепи, ток через него не пойдет, и вся сеть из-за одного дефекта потеряет в эффективности. Так что каждый кирпич проверял руками, пропускал через него капельку Основы и смотрел, достаточно ли хорошо отзывается накопитель. Если отзывается, в стену. Если молчит, в сторону, на обычные постройки пойдет, не пропадать же добру.

К вечеру фундамент уже заметно подстыл и набрал первую прочность, еще не полную, но достаточную, чтобы по нему можно было ходить и не бояться продавить. Присел на корточки и нанес пару рун на те узлы, которые выходят ближе к поверхности. Фундамент для лазарета не менее важен, чем стены, а может и более, потому что именно через него пойдут основные потоки Основы от гипокауста к стенам, и каждый узел в этой цепочке должен работать безупречно. Руны легли ровно, линии вышли четкими, и Основа побежала по свежему бетону охотно, без сопротивления, будто давно ждала, когда ее позовут.

Выпрямился, размял поясницу и посмотрел на результат. Хорошо работа пошла. Фундамент готов, каналы гипокауста выложены, основание топки залито и схватывается, завтра можно приступать к самой топке и одновременно ставить стены. Темп неплохой, и если ничего не случится, к концу недели у лазарета появятся и стены, и пол, и даже подобие крыши. А там и до живого дерева рукой подать.

Но почему мне кажется, что я упускаю какую-то мелочь? Что-то такое, важное…

Ладно, если не вспоминается, значит не настолько важно, чтобы стоять столбом и морщить лоб. Утро вечера мудренее, это поговорка работает в обоих мирах одинаково хорошо.

* * *

Ветка под задницей была жесткая, гладкая, скользкая и холодная, но Тобас вцепился в нее обеими руками, прижался спиной к стволу и старался дышать ровно, хоть и получалось откровенно плохо. Руки тряслись, колени тоже, а внутри, где-то между ребрами и животом, сидел ледяной комок, и от этого комка расходилось по телу мелкое противное дрожание, которое не получалось унять ни волей, ни злостью.

А внизу стоял барсук.

Не обычный, разумеется, а здоровенная тварь ростом с молодого теленка, только шире, приземистее и с двумя загнутыми клыками, торчащими из верхней челюсти наружу и вниз. С клыков тянулась густая желтоватая слюна, которая капала на корни и оставляла на них бурые пятна. Глаза у зверя мелкие, злые и светились в лесном полумраке нехорошим рыжим огнем.

Барсук не двигался, просто стоял, задрав морду вверх, и ждал. Терпеливо, спокойно, будто знал, что рано или поздно кто-нибудь не удержится и свалится вниз. А если не свалится, то устанет, ослабнет и все равно свалится, потому что на ветке железного дерева долго не просидишь, кора скользкая и гладкая, а сама ветка не гнется и не пружинит, держаться на ней все равно что балансировать на ледяном бревне.

Всего на дереве сидели шестеро. Тобас на нижней толстой ветке, рябой чуть выше и левее, длинный забрался почти на самую макушку и оттуда поглядывал вниз круглыми от ужаса глазами. Еще трое местных парней, из тех, что помогали таскать нарубленные стволы, распределились по оставшимся веткам и молчали. Все молчали, потому что говорить было нечего и незачем, зверь внизу слов не понимает, а подбадривать друг друга смысла нет, когда каждый и без слов видит общую картину.

Началось все просто и глупо, как всегда.