— Давай я, — предложил он, улыбаясь.

— Почему ты? — усмехнулся я в ответ.

— Надо же и мне создавать репутацию, а у тебя она уже всяко есть, — Сергей сжал мне плечо. Он вроде бы шутил, но глаза были серьёзными. Я увидел, как у него шевельнулись губы, уловил вздох «Саня…» и понял: Сергей хочет если и не спасти меня от груза убийства, то, по крайней мере, разделить его со мной. — Ну, я пойду, — сказал Сергей, больше не дав мне вставить ни слова. И пошёл навстречу Арнису, пригибаясь и раскручивая в руках палаш и дагу.

Арнис ждал, чуть сгорбившись. Со стороны это, наверное, было не очень заметно, но у меня был намётанный глаз, и я видел, что он устал и хочет успокоиться…

Арнис, Арнис… Мальчишка с медлительным акцентом, показывавший нам на остановке около училища ГА, как правильно вязать узлы. Мой… мой друг. Первый, потерявший тут свою девчонку — вот он прыгает по льдинам на вскрывшейся балканской реке… Мне захотелось крикнуть: «Да чёрт возьми, хватит, вы чего?!»…

…Клинки тяжко столкнулись с пронзительным, брызжущим искрами, визгом…

…Вот и сошлись дороги…

В первые же секунды боя Арнис ранил Сергея — ещё раз в уже раненое сегодня плечо. Не скажу, чтобы это как-то отразилось на быстроте моего друга — у него даже лицо не дрогнуло. А ещё через полминуты, заполненной яростным обменом ударами, Сергей коротко вскрикнул — его дага со стеклянным, очень красивым звоном обломилась под ударом скрамасакса. Как ни странно, но именно в этот момент Арнис получил рану. Очевидно, он не ожидал, что дага Сергея обломится — и подался вбок-вперёд, а Сергей полоснул его по бедру, левому, снаружи. Арнис отскочил. Сергей с руганью швырнул в сторону рукоять с двухсантиметровым обломком клинка, сделал рискованный длинный выпад, отдёрнул клинок вовремя… и достал Арниса. Справа, в открывшуюся во время ответного удара подмышку, разрубив артерию.

Арнис снялся с клинка. Отшагнул, открыл рот, выплёвывая кровь. Раскинул руки крестом и рухнул на спину, не выпуская оружия из рук.

Сергей бросил палаш и, закрыв локтем лицо, закачался, словно собираясь упасть тоже.

Тёплая, щекочущая вода дошла мне до колен, и я, остановившись, прикрыл глаза, подняв лицо к небу. Мне казалось, что я кожей ощущаю звёздный свет…

…Серёжка Лукьяненко умер на руках Раде, за десять-пятнадцать минут до того, как Вильма добралась до него. Его ранили в печень, и какое-то время он ещё боролся за жизнь, то проваливаясь в бессознанку, то выплывая из неё на поверхность. Очевидно, хотел дождаться Вильму. Мы все хотели, чтобы он дождался. Но Серый вдруг начал метаться, попытался встать, и мы поняли — всё. Он жестами подозвал меня, силился что-то сказать, но горлом лилась кровь, не слова… Я присел рядом с ним, ощущая, что сейчас завою от тоски.

— Не останется… места… игре, в которой… убивают… — прокашлял Сергей.

И — умер. Просто не стало его. Серёжки Лукьяненко, который хорошо дрался и мечтал писать книжки, а иногда — рассказывал то, что хотел бы написать. Интересно рассказывал, но я поймал себя на мысли, что с трудом вспоминаю сюжеты. Просто — интересно, захватывающе…

А ещё мне не забыть, наверное, как Вильма с каменным лицом ломала свою длинную, тяжёлую недевчоночью шпагу, которой так ловко владела, ранила руки и ломала… и наконец сталь распалась с плачущим звуком, похожим на человеческий крик. А потом Вильма ушла по берегу, не разбирая дороги… Лора плакала над Мило.