Я держал палаш в своей любимой четвёртой позиции. Немец принял третью — и меня кольнуло недовольное беспокойство.

Терпеть не могу неупотребительных позиций — первой, третьей, пятой… Всегда надо думать, что сделает противник — а в фехтовании думать нельзя, оно слишком молниеносно для мысли. Тело должно отвечать автоматически.

Остриё валлонки смотрело мне в правое колено. Гюнтер приглашал — коли, вот он я.

Я уколю, он возьмёт вторую… а дальше? Не забывай, Олег, у вас оружие, которое рубит лучше, чем колет… Рубанёт по голове слева? Немцы любят рубить в голову… Или в правый бок?.. Прекрати думать, придурок!!!

Раз-раз — сохраняя позицию, Гюнтер стремительно пошёл вперёд. Я отступил ровно на столько же. Раз-раз — в ответ я сместился вправо, тут не дорожка. Гюнтер — раз-раз, вот подлец! — снова пошёл вперёд. Выводит из себя, похоже. Иди ты с этими фокусами… в младшую группу. Я угадал его новый шаг вперёд и, сам рванувшись навстречу, был вознаграждён тем, как немец поспешно отступил…

Да чёрта с два! Упругим толчком он тут же вновь рванулся вперёд, целя мне снизу в живот — поменял позицию так же естественно, как человек моргает.

Я ответил третьей круговой и нанёс рубящий удар в правый бок. Гюнтер взял вторую защиту и рубанул слева по голове. Я закрылся шестой и уколол вниз. Гюнтер опять взял вторую и тоже уколол вниз. Я не принял защиты и вышел из схватки, вернувшись в четвёртую.

— Зер гут, — сказал Гюнтер. Он менял позиции, как течёт вода — 1-2-3-4-5-6-1-2-3… Казалось, это доставляет ему удовольствие. Я никак не мог заставить себя поверить, что этот мальчишка хочет меня убить. И ещё не мог заставить себя попытаться убить его…

Он опустил валлонку к ноге. Я тоже опустил оружие — палаш не полукилограммовая рапира, попробуйте его подержать в стойке долго!

Самый страшный звук боя — это свист, свист вражеского клинка, разрезающего воздух — тонкое, поющее «ззухх», похожее на насмешливое посвистыванье человека. Сначала — свист, потом — тяжёлый удар, одновременно с которым раздаётся уже лязг. Стальные клинки не «звенят» — это вранье, они гулко и жёстко лязгают.

Руки немца были сильнее. И ни о каком фехтовании речь уже не шла — он рубил, наступая, гипнотизируя меня этими тяжёлыми ударами, а потом — свирепо и коротко колол без отскока. И не достал меня сразу только потому, что я не испугался. А не испугался я потому, что не верил, по-прежнему не верил…

Несколько раз я видел, как из-под клинков брызжут бледные искры. Два или три раза его клинок ударялся о мой эфес, а один раз мы столкнулись эфес на эфес лицом к лицу — и я увидел по краям его носа редкую россыпь веснушек. Ноздри раздулись и отвердели, но глаза остались бесстрастными.

Я надеялся, что, по крайней мере, не выгляжу совершенно беспомощно — до меня никак не могло дойти, что я проигрываю жизнь. С обеих сторон орали — и наши, и немцы… Они — что-то очень похожее на «зи'хайль!» Наши — нечто неразличимое, но в целом жизнеутверждающее.

А я… я вдруг понял. Это было как резкая, короткая вспышка молнии среди ясного неба — потрясающе красивая и неожиданная, но в то же время страшная… в общем, от которой дух захватывает.

Этот парень — конунг. Он дерётся за своих. Но и я — князь. Это не слово. Вадим знал, что говорил, а мне показалось, что он посмеялся.

Я — князь. И я дерусь за своих. Это не фехтовальный поединок на дорожке.

Это… это Суд Божий. Так говорили наши предки.

Падая на правое колено, я круговым ударом подсёк Гюнтеру ноги — свирепо, размашисто, сам от себя такого не ожидал. Немец не успел отбить удар — подпрыгнул, а я вернул руку уколом вперёд-вверх.