Врёшь, устанешь, устанешь… Я несколько раз быстро выбрасывал клинок ему в ноги — серебристый кокон с гулом опускался угрожающе… Верти, верти…

Кокон вдруг выплюнул серебряное жало, похожее на атакующую змею. Гюнтер рассчитывал проколоть меня в солнечное…

В спортивном фехтовании не делают того, что сделал я. Но мы ради шутки отрабатывали это — «как по-правдашнему». И немец, скорее всего, не ожидал этого.

Поворачиваясь спиной к нему на выставленной вперёд левой ноге, я перехватил его запястье левой же рукой и нанёс сверху вниз рубящий — в полную силу! — удар в основание клинка, одновременно ударив головой назад. Валлонка упала мне под ноги, вывернутая из захвата силой удара.

Когда я повернулся — немец пытался подняться с земли. Я упёр конец палаша ему в горло — и под загорелой кожей мальчишки выступили и запульсировали голубоватые артерии. Лицо Гюнтера окаменело, но губы улыбнулись. Резиновой улыбкой.

— Штильгештатн, — с трудом переводя дыхание, выплюнул я всплывшее в памяти слово из какой-то книжки.

— Найн, найн, найн, бите, найн! — закричал высокий девчоночий голос, и возле нас на колени упала, обхватив Гюнтера поперёк груди одной и отталкивая мой палаш — другой рукой та самая девчонка. Я отшатнулся; ещё несколько немцев бежали к нам с оружием, кто-то натягивал лук, сбоку оказался Колька со вскинутым ружьём…

— Фертихь! — крикнул, перекрывая общий шум, Гюнтер.

И засмеялся. Уже по-настоящему.

Огромный костёр плевался в небо искрами и целыми столбами огня — кто-то водрузил в центр огромный дубовый пень, и тот, с воем всосав в себя половину костра, работал, как печная труба. Вкусно пахло шашлыками, и девчонки, разом перезнакомившиеся, тараторили на мгновенно образовавшейся смеси немецкого, русского и… английского. Мальчишки, как ни странно, хором ревели «Калинку» — знаменитую тем, что в ней нет ни единого непроизносимого для немца русского «р».

Наверное, я тоже немец, кисло подумал я и, удобнее устроив ноги, прислонился спиной к камню. Луна проложила по воде Волги дрожащую «дорожку к счастью», откованную из листового золота.

Плечо коротко и тупо дёргало. Танюшка хорошо наложила повязку… но лучше бы она сама осталась со мной. А она убежала к костру. Правда, звала с собой, и очень настойчиво. Мне не хотелось к людям, я огрызнулся. Она, кажется, обиделась. Может, стоило попросить прощения — она бы тогда наверняка осталась. Но для меня извиниться — всё равно что раскусить лезвие: теоретически возможно, практически — не хочется пробовать.

Светлое от луны небо перечеркнули сразу несколько падающих звёзд — метеоритов. Мне почему-то хотелось сразу плакать и смеяться.

Я чувствовал себя неуютно. Словно я в чужой одежде.

— Почему ты сидишь один, князь?

Я вскинул голову. Лунный свет превратил лицо подошедшего мальчишки в серебряную маску с чёрными пятнами. Он говорил по-русски с сильным акцентом, но правильно.

— Я присяду тут? — мальчишка указал на камень возле меня. Я кивнул, немец сел, и я вспомнил его — когда мы знакомились, он представился то ли Йенс, то ли Лэнс… Но тогда и не намекнул, что говорит по-русски. — Так почему ты один, князь?

— Не называй меня так, — поморщился я. — Не князь я никакой.

— Князь — это слово, — сказал Йенс-Лэнс. — Можно сказать «конунг», «вождь», «князь» — или вообще ничего не говорить. Важно быть. Ты вышел драться, значит — ты князь.

— Да просто я один учился фехтовать, — отмахнулся я и охнул от боли.