Вот и этот сидел между Харчевней и станом поводырей, жёг костёр и что-то на нём жарил. Кербер лежал рядом. Когда мы шли мимо, он навострил уши, но и только.

На поводыря-часового мы наткнулись ещё шагов через двести. Наверняка он специально перешёл нам дорогу – ведь обычно они дежурят гораздо ближе к Харчевне.

– Привет, Элф, – сказал он. – Неужели к нам?

Это был не человек – дикарь из племени ойду. Они какие-то дальние родственники кийнаков, хотя без их способностей. Низкорослые, худощавые, с шоколадной кожей, и на лице каждого словно приклеена пренебрежительно-насмешливая улыбка. Чёрные волосы до плеч, вьющиеся, и не поймёшь, кто перед тобой, – мужчина или женщина, если не посмотреть на грудь. И то не всегда угадаешь. У их женщин грудь становится более-менее нормального размера только после родов, а так лишь соски крупнее, и всё. Да ещё после знакомства с нами многие ойду переняли привычку носить человеческую одежду, большей частью мужскую. Это совсем сбивает с толку.

– Привет, – отозвался я останавливаясь, в то время как Тотигай и Бобел продолжали идти вперёд. – С чего ты решил, что я к вам? Я тебе вообще мерещусь.

– Понял, – без споров согласился ойду. – Конечно, мерещишься. И те двое тоже. Кто будет ходить тут в такую рань, когда ещё спят все?

Он тихо рассмеялся и пошёл в темноту, возвращаясь на свой пост. Я догнал своих, когда они уже повернули мимо лагеря поводырей по тропе, ведущей к горам.

Через несколько тысяч шагов мы вышли к железнодорожному полотну, почти скрытому молодыми деревцами и травой. Тропа шла вдоль него, а мы следовали тропе, пока насыпь не стала выше. Здесь тропа ныряла вниз, под однопролётный мост, под которым протекала небольшая речушка. Идти дальше по железной дороге было небезопасно. Я там бывал, и знал, что трава и деревья на насыпи начинают расти всё реже, становятся чахлыми, совсем исчезают. Ещё дальше был заброшенный завод, а чуть в стороне – посёлок. В посёлке-то ничего, он нормальный. Почти все дома одноэтажные, многие деревянные, и уже начали разваливаться. Улицы заросли. А завод остался каким был, туда никто не заходит. Нехорошо там. Природа – она ведь быстро поглощает то, что сделали люди, как только те перестают за своим хозяйством следить. И если она что-то поглощать не хочет, так значит, с тем местом не всё в порядке.

Особенно много подобных мест в городах. Идёшь по улице – ну, всё как обычно: деревья взломали асфальт, машины стоят проржавевшие… И вдруг – раз! – ты на той же самой улице, но здания вокруг выглядят точно так, как, наверно, выглядели на следующий день после Проникновения. Только людей нет. Живых. Мёртвых сколько угодно, и трупы лежат, не гниют вот уже двадцать лет по земному счёту. Не кварталы, а мечта некрофила. Именно в таких кварталах можно отыскать самые хорошие вещи. Повезёт – выйдешь оттуда с ними, и вещи будут как вещи, бери и пользуйся. Сигареты – будто только вчера с фабрики. Консервы нормальные, продукты в пакетах и коробках тоже, поскольку мыши там не водятся. Вообще никто не водится там… кроме той дряни, что живёт под землёй, в подвалах и канализации. Что интересно – в городах яйцеголовых таких мест нет. Только в наших.

Я насмотрелся нетронутых временем кварталов, а на завод, к которому вела эта железная дорога, никогда не заходил. Что там найдёшь? Заводы и тому подобные места любят умники. И мёртвых умников там валяется больше, чем где бы то ни было.

Уже рассвело, и утро было просто замечательным: чистым, свежим, с лёгким туманом, который быстро исчезал под лучами солнца. Настоящее земное утро, да ещё из лучших. В кустарнике, стоявшем по обе стороны речушки, вдоль которой теперь вела нас тропа, пели птицы. Их маловато осталось: они не сразу приспособились к новому распорядку дней и лет, боялись додхарских земель, и множество перелётных вымерло.