Они пустились в путь. Верхом на волке это было несравненно быстрее, чем ногами. Паф стелился над землёй, почти сливаясь с её невзрачным цветом. Он словно не тяготился всадником на своей спине. Не приходилось задумываться над тем, куда направить путь. Следы от прошедшей колонны более чем очевидны. Глубоко протоптанная тропа, утрамбованная множеством копыт. Не иначе, как всадники шли от замка на холме.

Оба они пока ещё не знали, что предпримут, когда доберутся до места. Там видно будет. А пока волк-оборотень и его всадник преодолевали гористые леса, безжизненные долины, сухие русла рек и тёмные овраги. Нигде не было жилья. Нигде не пахло человеком. И никаких деревьев, кроме всё тех же елей. Никакой иной растительности под ногами, кроме одной и той же серо-синей травы.

Солнца не было на небе, но тьма настала внезапно. Словно кто-то выключил свет. Но, полной тьма не была. Мрачное небо светилось кипящими тучами, как синим огнём, который лижет потолок. Зрелище величественное и отвратительное. Паф и Лён всё отчётливее ощущали противоестественность этого мира. Не невероятность, как Селембрис, а именно противоестественность. Он казался искусственным созданием. А они оба пустились в путь налегке, без запасов. А это значит…

— Это значит, что скоро я начну звереть. — ответил Паф.

В темноте продолжать путь не следовало, поэтому товарищи принялись искать убежище. Оставаться спать под открытым небом как-то не хотелось. Ночь застала их у подножия безлесой горы. Вскоре Паф отыскал подходящую пещеру. Довольно просторная, хоть и полна кромешной тьмы.

Волк лёг у входа, чтобы сторожить врага, а Лён улёгся спать неподалеку в надежде, что сон вернёт его домой. Он усиленно представлял свою комнату. Потому что проснуться на чердачной лестнице было бы совсем не то.

Глава 30. Мёртвый мир Сидмур

На него кто-то пристально смотрел. Этот взгляд тревожил. Но, сон говорил: всё в порядке, это неопасно. Лёнька, что-то пробормотав, продолжал спать. Потом откуда-то медленно всплыло: «что за день?»

— Воскресенье. — сказал мамин голос.

Прозвучало это так, что Лёнька понял: пора просыпаться и получать взбучку. После чего подпрыгнул в постели. Где иголка?

— Где иголка?! — закричал он в отчаянии. На подушке другая наволочка.

— Какая иголка? — голос Снежной Королевы.

— Мама, — задыхаясь от отчаяния и горя, просил Лёнька, — здесь была в подушке иголка!

— И это всё, что тебя тревожит?

Это было сказано гневным тоном. Зоя уже приготовилась выложить сыну всё, что у неё накипело. И невозвращение вчера домой. И выразительные комментарии соседей по поводу её дорогого Лёлё. И стуки в дверь, а потом топот на лестнице. И гневные проповеди Маргуси по телефону. И вечерний визит участкового. Но, ничего ей сказать не удалось. Сын вытянулся в стрелу и напряжённо спросил:

— Где наволочка?

Прозвучало это так, словно из всего этого мира, вместе с его радостями и несовершенством, его интересовала только грязная наволочка. Возьмёт её и исчезнет снова. И, может быть, навсегда. Поэтому Зоя не произнесла речей, а кратно ответила:

— В корзине.

Как она и думала, Лёнька сорвался с места и, более не интересуясь ею, бросился к плетёной коробке в чулане. Это было так дико, что она забыла презрительно повернуться и уйти без слов в другую комнату. Сын перерывал бельё. Нашёл наволочку, вытащил иголку и с огромным облегчением сообщил:

— Жрать хочу, просто умираю!

Восхитительно! Молча Зоя пошла в его комнату и стала демонстративно убирать постель. И подушка и простыня полны сухой хвои.

— Ты где валялся?! — изумилась она.