Я неприлично разинула рот, во все глаза уставившись на покорно склонившего голову остроухого. Если бы не ехал верхом, думаю, удостоилась бы великолепнейшего зрелища стоящего на коленях эльфа – смиренного, покорного, почти уничтоженного, которого надо только добить, милосердно вонзив кинжал в гордое сердце. И он бы даже не пикнул…

На душе вдруг стало гадко, будто я сегодня сделала что-то очень плохое.

Это у Яжека заблестели глаза от восторга, Зого и Янек торжествующе переглянулись, даже Лех озадаченно крякнул, а остальные только усмехались в усы и бороды, думая, что понимают, в чем дело.

Впрочем, я тоже мало что понимала в происходящем. Когда это я успела так зацепить ушастого? Все же нормально было! Ну как нормально – они меня не трогали, я их тоже старалась не замечать. Ехали себе тихо-мирно, а теперь выясняется, что Беллри все это время ужасно раскаивался и своим поступком надеялся хоть как-то искупить свою вину передо мной.

Может, все-таки Ширра постарался? Всю плешь им проел по дороге, и теперь из-за него остроухий сам не свой?

Я еще раз взглянула на удрученного моим отказом эльфа и вдруг увидела то, на что раньше не обращала внимания: он был неестественно бледен и чересчур худ, его глаза лихорадочно горели, щеки впали, подбородок заострился, как у тяжелобольного.

Я торопливо припомнила немногочисленные привалы, когда он всегда уходил чуть не сразу, как вставали повозки, перерыла всю память, припомнила тихие разговоры у ночного костра, все детали… и внутренне похолодела, потому что за это время я не видела, чтобы они с Шиаллом ели. Понимаете?! Вообще!

Да нет, не может быть! Они не могли, да и не стали бы делать таких глупостей. Даже из-за Ширры. Да и скорр не был заинтересован в том, чтобы их мучить. Хотел бы пришибить, разорвал бы сразу. Но тогда в чем? Почему ушастый так скверно выглядит? Почему угасает прямо на глазах?

– Беллри, ты когда в последний раз ел? – с еще большим подозрением осведомилась я.

– Не помню, – прошептал эльф, не поднимая головы.

– Это еще почему? Вас по голове ударили? От расстройства мозги повредились?

– А разве это так важно?

– Беллри, ты в своем уме?!

На меня в упор взглянули пронзительные синие глаза, полные невыносимой вины и раскаяния. Ох, спаси и сохрани, Двуединый! Чтобы мне никогда больше не видеть таких страшных глаз! Было там и упорство, вынуждающее делать совсем уж непотребные вещи. И пепел сожженных чувств. И мучительное раскаяние, холод приближающейся смерти. А еще – боль. Поразительно острая, невыносимая, рвущая на части боль, как бывает, когда ты сделал что-то такое, отчего лучше умереть, но не знать каждый день и каждый миг, что твоя вина неоспорима.

– Ты… – у меня на какое-то время даже дар речи пропал. – Да вы спятили, остроухие!

Бледные губы Беллри тронула слабая улыбка.

– Ты беспокоишься… это немного смягчает нашу боль. Но вина слишком велика, чтобы рассчитывать на прощение, а во искупление нам больше нечего предложить – только сайеши и свои жизни. Если они тебе нужны – возьми.

– Какое искупление?! – окончательно растерялась я. – За что?! За опрометчиво брошенные слова? За кривые стрелы, которые меня даже не поцарапали, или синяки, что я по вашей милости не успела получить? За ту перебранку по дороге, от которой ты потом еще три дня икал, вспоминая меня добрым словом? Вот вселенская трагедия!

– Для нас – да. Боюсь, Ширра был прав, когда хотел оборвать наше существование: мы оказались недостойными детьми леса. Зря ты его остановила.

– Ты совсем дурак, а?! – не на шутку разозлилась я.