|
Сурок с горя добавил еще полкружки из своих запасов и пошел налево, к женке, громко хлопнув дверью. Муха в отличие от жены знала, когда можно браниться, а когда стоит промолчать и покорно снять с мужа сапоги. Потом, правда, тоже пилить будет, но это уже не так обидно. Только Сурок собрался воспользоваться благосклонностью женки — то бишь завалиться на ее кровать и захрапеть, как раздался громкий стук и во дворе забрехали собаки. — Кого там Саший принес?! — раздраженно выглянул в окошко хозяин. — Да побирушка какой-то, — с запозданием крикнул от ворот батрак. — Переночевать просится. — Гони его в шею! — рявкнул Сурок, так захлопывая ставень, что тот чуть не отвалился. Хуторчанин терпеть не мог попрошаек, к тому же этого угораздило выбрать самое неудачное время. — Слыхал? — с ухмылкой поинтересовался батрак, которому незваный гость тоже не понравился: не старый еще, руки-ноги на месте, мог бы и на работу наняться, как все честные люди. — Вот и топай себе. — Пода-айте хоть медечку на пропитание, с голоду помираю, — заскулил нищий, норовя проскользнуть-таки во двор, но батрак решительно выпихнул его обратно. — Башмаки продай, дядя, — ехидно посоветовал он. — Таких и у меня нету! Утонув в темноте за забором, бродяга беззвучно выругался. Башмаки и впрямь стоило бы загодя снять и спрятать в котомку. И ведь хотел — да решил, что ночью все равно не разглядят. У-у-у, гады, убогого обидели! Ну погодите, Хольга вам напомнит, что творить добро хоть и трудно, зато безопасно… Для виду отойдя по тропе на полвешки, бродяга дал кругаля и вернулся к хутору с другой стороны. Отыскал щель в заборе и увидел, что в доме как раз погас последний огонек, в кухонном окне. Выждав еще лучинку (собаки за забором вначале надрывались в три голоса, потом привыкли и тявкали всплесками), нищий вытащил из котомки промасленный обрывок мешковины, обмотал ею подобранный на дороге камень и зачиркал кресалом. Искры золотым снегом сыпались на тряпку, но та никак не загоралась, только начала дымиться и чернеть. Эдак без пламени в пепел превратится… Бродяга покрутил комок в руке, подул — тот отозвался алыми прожилками, но, когда ветерок стих, снова почернел. А нищему внезапно почудилось, будто кто-то пристально за ним наблюдает — так и царапает взглядом. Струхнув, бродяга заозирался, но обнаружил зрителя, только когда догадался поднять голову. На заборе сидела крыса. Большая, в темноте кажущаяся черной, только глазки-звездочки горят. — Пшла вон! — шикнул на нее нищий, топнул ногой для убедительности. Собаки подскочили, залаяли снова — не хватало еще, чтобы хозяев перебудили! Крыса, не шелохнувшись, еще полщепки глядела на него, будто запоминая, потом неторопливо развернулась и, пробежав верхом забора, спряталась в тень. Бродяге отчего-то стало жутко. Захотелось плюнуть на дурацкую месть и убраться куда подальше из дурного места, как будто охраняемого самим Сашием. Но тут чадящий комок наконец-то вспыхнул, опаливая руку, и нищий, широко размахнувшись, зашвырнул его на соломенную крышу ближайшего коровника. Рыска как раз доплела косу (Альк управился первым), когда со стороны, куда ушел Жар, донеслось измятое эхом: — Эге-е-ей! Ры-ы-ысь! А-а-альк! — Он свалился в овраг, сломал спину и просит его добить? — с надеждой предположил саврянин. Надежда, увы, быстро угасла: крики были истошные, но не мученические и тем более не предсмертные. |
