Люси, у которой рот был забит шпильками для волос, невнятно проговорила:

— Насколько мне известно, виконтесса сегодня оденется в черный атлас, мисс.

— Правда? А в чем буду я, Люси?

— В белом шелке. И полагаю, в бриллиантах покойной герцогини.

Пегги широко улыбнулась. Она продолжала смеяться в душе и часом позже, когда вышла к двойной лестнице, ведущей в Большой зал. Внизу еще никого не было, кроме Эверса и нескольких лакеев, но и они, едва ее нога в бархатной туфельке ступила на первую ступеньку, прекратили разговор и уставились на Пегги в изумлении.

Белоснежное декольтированное платье Пегги полностью открывало плечи. В ложбинке между грудей на платье ослепительно сияла бриллиантовая брошь, в ушах переливались серьги, составлявшие с брошью гарнитур. Ослепительная светская дама нисколько не напоминала скромную дочь священника, с которой познакомился Эдвард. Засмотревшись на нее, лакеи совершенно забыли о своей обязанности провожать дам в гостиную, где гости должны были ожидать, пока их пригласят к столу. Пегги улыбнулась каждому — ей уже удалось запомнить имена всей прислуги в Роулингзе — и продолжила спускаться по лестнице. Она немного помедлила, услышав, как открывается дверь. Лорд Эдвард — во всем своем вечернем великолепии — вышел в зал, чтобы выразить недовольство Эверсу по поводу отсутствия в графине хереса. Он замер как вкопанный, заметив на лестнице Пегги.

Улыбка исчезла с лица девушки. После ночного столкновения они впервые встретились лицом к лицу. Пегги не имела ни малейшего представления, как Эдвард Роулингз поведет себя с ней: насмешливо, вежливо или вообще сделает вид, что ее не заметил. Да, он прислал ей драгоценности, но это было сделано скорее из чувства собственного достоинства: хозяин замка просто не мог допустить, чтобы слуги судачили о том, как бедна Пегги, когда всем было известно, что сейфы Роулингза ломятся от фамильных драгоценностей. Внезапно успех Пегги у матрон перестал ей казаться такой большой победой. Она вынуждена была признаться себе, что самым желанным трофеем для нее являются вовсе не сердца кучки титулованных дам, а единственное сердце — то, которое принадлежит младшему сыну герцога. Высоко держа голову, Пегги благополучно спустилась по главной лестнице, довольная, что ни разу не споткнулась и не запуталась в длинных юбках. Она подплыла по отполированному паркету к Эдварду и присела в коротком реверансе, прежде чем обратиться к Эверсу.

— Что, какие-нибудь проблемы с хересом? — спросила она.

Всегда невозмутимый дворецкий вдруг стал заикаться:

— Э-э, да, мисс. Боюсь, что требуется наполнить графин. Я об этом позабочусь. — Такой прыти трудно было ожидать от пожилого человека, слуги следовали за ним по пятам.

Эдвард тем временем смотрел на Пегги, загадочный блеск плескался в его серых глазах.

Девушка взглянула на него через обнаженное плечо и дерзко осведомилась:

— Что, у меня вдруг выскочили бородавки? Вы так смотрите.

— Прошу меня извинить. — Внешне Эдвард был сама любезность, но во взгляде читалось откровенное вожделение. — Я просто любуюсь прекраснейшей из женщин, которые когда-либо украшали этот старинный зал.

Пегги потупила глаза.

— Уверена, вы говорите то же самое всем своим свояченицам. — Метнув взгляд из-под ресниц, она заметила улыбку.

— Ах, — усмехнулся Эдвард, — видно, день, проведенный в компании знатнейших дам королевства, никак не повлиял на ваш острый язычок.

Пегги не замедлила с ответом:

— Если вы полагаете, что я столь плохо воспитана, зачем было присылать мне драгоценности?

— Чтобы прислуга в моем доме была довольна. Хоть я и не согласен со слугами, они полагают, что ваша красота требует таких украшений.