Усевшись, Пегги взяла салфетку и яростно ее потрясла. Она не обращала внимания на окружавших их людей, которые весело болтали, время от времени посматривая на красивую, увлеченную спором пару во главе стола.

— Я скажу вам, чего нельзя отрицать, — процедила сквозь зубы Пегги, склоняясь к нему так, что ее грудь, которую он уже не только лицезрел, напряглась.

— О? — Эдвард тоже сел на свое место и поставил локоть на стол, чтобы лучше слышать ее шепот. — И что же это?

— Что вы самовлюбленный, бессердечный эгоист. — Пегги откинулась на стуле и опустила ресницы, повернувшись к нему. — Вот что! — Затем она обратилась к гостю справа от нее — им оказался граф Дерби — и широко улыбнулась: — Милорд, вы ничего не едите! Суп очень вкусный!

Вечер тянулся медленно, и Пегги, которая считала себя человеком широких взглядов, стала подмечать любопытные вещи, наблюдая за собравшимися. Проведя день в обществе приглашенных дам, девушка сочла их благородными леди высшей пробы. Но разве благородные дамы могут так явно флиртовать с мужчинами, которые не являются их мужьями? Разве хороший вкус — навешивать на себя столько украшений и краситься так вульгарно? Разве прилично воспитанным дамам отпускать замечания по поводу стоимости поданного шампанского и по поводу того, как расточителен лорд Эдвард, отдавший распоряжение закупить так много гусиной печенки? И разве воспитанные дамы могут перебивать друг друга, стараясь высказать что-нибудь остроумное джентльменам?

Пегги не могла сказать, что все присутствующие дамы были столь же злобно-мстительны, как виконтесса. Нет сомнения, что леди Герберт и ее дочери вели себя неизменно вежливо и располагали к себе. Но вдова леди Селдон и ее непристойные намеки! А жена графа Дерби? Она открыто подсовывала свою грудь маркизу Линну, и это под самым носом у мужа! И как она могла позабыть про виконтессу, которая с достоинством приняла свое новое место, а сейчас громко смеялась какой-то шутке сэра Томаса Пейтона, отпуская замечания относительно того, во сколько обошелся лорду Эдварду кларет.

Сомнительное поведение было присуще не только женщинам. Граф Дерби, сидевший справа от Пегги, начал вечер с плотоядных взглядов на ее декольте и с заявлений в адрес лорда Эдварда, что он счастливчик, просто счастливый человек, заполучивший такую свояченицу. Затем он начал читать стишки столь скабрезного содержания, что у Пегги зарделись уши. Наискосок от нее старший сын маркиза Линна поедал горошек прямо с ножа, а его соседка по столу, Энн Герберт, не знала, куда спрятать глаза. В какой-то момент Пегги встретилась с ней глазами, и девушки обменялись сочувственными гримасами.

Пегги думала, что после обеда ситуация изменится, но она ошибалась. После того как мужчины удалились в бильярдную, чтобы покурить, виконтесса хлопнула в ладоши и отдала приказ лакеям устроить в Большом зале сцену для шарад. Некоторые дамы радостно завизжали, а леди Герберт объявила, что у нее болит голова, и с двумя своими дочерьми, которые были «вне игры», удалилась. Позднее Пегги сообразила, что ей следовало обратить внимание на этот недвусмысленный знак осуждения и поступить так же, но поскольку девушка никогда не играла в шарады, ей хотелось посмотреть, как это происходит.

Возвращение джентльменов послужило сигналом к началу игры, и компания расселась по креслам, которые по этому случаю лакеи вынесли в Большой зал. «Сценой» служило пространство между изгибом двойной лестницы. Виконтесса и слабо сопротивлявшийся Эдвард должны были первыми изобразить живую картину. Пегги уже знала, что она будет на тему сераля, поэтому не удивилась, когда Эдвард появился голый по пояс с кривой турецкой саблей на боку. Но когда виконтесса с надменным видом вышла из дверей столовой в одеянии настолько прозрачном, что оно вполне могло быть сшито из газовой материи, а затем исполнила причудливый танец, Пегги не выдержала.