Сарафанов смотрел на соседку. Она казалась мертвой. Откинулась назад. Грудь ее не дышала. Щеки ввалились. Глаза прикрылись тяжелыми веками. Так выглядят люди, пораженные болевым шоком. Она испытала муку, какую вместе с нею испытывал весь остальной народ, оцепеневший в деревнях и селеньях, в тюрьмах и психушках, на гиблых дорогах и в гнилых гарнизонах. Сарафанов не мог ей помочь. Он и сам умирал под воздействием смертоносных энергий, которые вторгались в его родовую память, ломали хрупкие миры, испепеляли священные чувства. Стирались из памяти все его предки — бабки, прабабки, ямщики и крестьяне, земские врачи и офицеры. Его отец и любимая мать. Погибшие сын и жена. Все русские, хранимые в сердце Боги испепелялись, сжигаемые адским огнем преисподней.

Оркестр исполнял песню космонавтов «На пыльных тропинках далеких планет останутся наши следы…»

— А теперь приготовьтесь увидеть невероятное. — Кумранник, окруженный лучами и светоносными сферами, казался триумфатором на золотой колеснице, одержавшим великую победу. — Несчастная Катерина, изведав весь ужас судьбы, только у Бога могла искать ответа, за что ей выпала такая судьба, кто повинен в ее несчастьях. Бог не посылал ей ответа. Зато ответ явился совсем с другой стороны. Вдруг объявился тот, кто стоял у истоков ее трагедии. Отыскался Антон Лукашин, тот самый бравый офицер, герой СМЕРШа, обольстивший театральную билетершу Аллу Спиридонову. Если бы он не покинул ее тогда вероломно, если бы вместе с ней воспитывал сына Ростислава, конечно же, не случилась бы эта родовая трагедия. И вот теперь в нашей студии встречаются Антон Лукашин и его несчастная внучка Катерина. Встречаем их аплодисментами!..

Кумранник воздел руки, как кудесник, являющий чудо. Музыка смолкла. Бешеные огни остановились. В ровном спокойном свете из разных концов зала служители стали вкатывать в студию две инвалидных коляски. В одной, среди хромированных спиц и колес, поместилась женщина в розовом платье, с тяжким отечным лицом, без рук и без ног. В другой, среди рычагов и упоров, скрючился жалкий полуживой старичок, трясущийся, склеротичный, являя собой вид безобразной, неопрятной старости. Две коляски медленно сближались. Встали рядом. Два существа, искалеченные, пропущенные сквозь камнедробилку судьбы, уставились друг на друга.

Царила полная тишина. Недвижно сиял в зеркалах тусклый отсвет. Зал затаил дыхание. И вдруг среди тишины раздался истошный вопль. Это очнулась и закричала соседка Сарафанова. Ее рот разрывался от дикого вопля. Глаза страшно округлились, и в них сверкала нечеловеческая мука. Она драла пальцами лоб, словно хотела сорвать сдавливающий колючий обруч, пробраться в глубь мозга и выдрать оттуда страшную опухоль. Ее крик подхватили другие. Зал истошно кричал, бушевал, охваченный истерикой. Некоторые валились в проходы и бились в эпилептическом припадке.

Среди вселенского ужаса вдруг стал обваливаться потолок над местом, где находились эксперт Борода и телеведущий Кумранник. Отваливались потолочные панели. Сыпались пластмассовые плоскости. Вываливались электрическая проводка, из которой летели искры замыкания. В открывшийся пролом из потолка потекла клейкая прозрачная жидкость, прямо на Бороду и Кумранника. Обволакивала их вязкой стеклянной гущей, застывала, как клей «Момент». Оба пытались выбраться, отступить, освободиться от липкого клея. Но руки и ноги тянули за собой длинные липучие волокна, клейкие желтоватые слюни. Оба беспомощно дергались, а их продолжало заливать, словно они были мушками или комариками, попавшими в язык стекловидной смолы. Так канифоль в своей толще сохраняет насекомых каменноугольного периода.

Телекамеры в прямом эфире продолжали транслировать на страну ужасное и необъяснимое зрелище — две инвалидные коляски с неподвижными, жалкими фигурами, истерику зала, двух знаменитых телевизионных магов, в нелепых позах застывших среди стекловидного вещества.