В то же время по всей Москве пылали и рушились елки. Они горели у Большого театра и на Пушкинской площади, на Поклонной горе и у Триумфальной арки. Огненные вихри взлетали у Манежа и на площади Трех вокзалов. Перебитые короткими взрывами, охваченные искрами, рушились елки на Воробьевых горах, вдоль Ленинского и Кутузовского проспектов. Выходили из строя ориентированные на Останкинскую башню ретрансляторы. Освобожденная энергия вырывалась из волноводов, бушевала над улицами, поглощалась волшебным бриллиантом, который беззвучно наливался светом при каждом новом пожаре или взрыве. Его грани наполнялись дополнительными светом и красотой. Раскрепощенная энергия питала и взращивала кристалл «Пятой Империи».

— Теперь, когда я довел до всех план операции, — генерал Буталин торжественно оглядел соратников, останавливая взгляд на Сарафанове, — я хотел бы предоставить слово нашему идеологу и стратегу Алексею Сергеевичу Сарафанову, без которого был бы невозможен ни сам план, ни его успешное осуществление.

Все смотрели на Сарафанова, признавая за ним моральное лидерство. Он дорожил этим признанием. Оно далось ему не легко. На каждого из присутствующих он потратил свои животворные силы, способствуя их преображению. Употребил свои волшебные технологии, превращающие унылых пораженцев в непобедимых героев. Но не он был чародеем. Не его духовным могуществом было совершено преображение. Он был лишь проводником небесных энергий. Носителем божественных смыслов. Пастырем, кому верховное Божество вручило судьбу паствы.

— Соратники и друзья, в эти благословенные минуты, когда мы совершили наш выбор и поклялись до последнего вздоха служить нашей ненаглядной России, хочу говорить о религии «Русской Победы»…

Он смотрел на бриллиант. В гранях трепетали крохотные спектры, как в росинке, когда в детстве он выходил на крыльцо, и глаза ликовали от обилия влажного блеска.

— Никто не станет оспаривать, что Победа сорок пятого года — это мобилизационные возможности партии и государства, превратившие СССР в военный лагерь, превозмогший хваленый германский «орднунг». Это величие русского духа, где языческо-крестьянское, мистическо-православное и огненно-советское сплавились перед смертельной угрозой полного испепеления народа. Это таланты советских полководцев, умения беззаветных офицеров, непревзойденный героизм солдат, сломивших немецкий Генеральный штаб и лучшего солдата Европы — немца. Это нечеловеческая воля Генералиссимуса Сталина, победившего в духовном и метафизическом поединке Гитлера, который согнул Европу, как кочергу. Сталин же выпрямил эту кочергу, а потом согнул в нужную ему сторону…

— Победа, как волшебное откровение, как Богоявление, осуществила великий синтез советского общества, которое до войны было расколото, наполнено противоречиями, неустойчиво. В огненный фокус слились объединенные в Союз народы, ощутившие СССР своей Родиной, сражавшиеся не просто за родную деревню, хутор, кишлак, но за всю страну в целом, смотревшие на эту войну, как на судьбоносное общее дело, что вызвало к жизни океан пассионарной энергии. Народ, роптавший под гнетом жестокой и своевольной власти, понесший от этой власти великие ущемления и траты, соединился с самой этой властью, ставшей наконец в ходе войны истинной «национальной элитой». Народ признал большевистскую власть как единственную, что была способна выиграть войну. Соединились утекшее за границу, после поражения в Гражданской войне, «белое воинство» и кровоточащая Красная Армия, когда Деникин предлагал Сталину направить «белых» добровольцев на фронт, чем прекращалась распря двух исторических эпох, совершалось «примирение на крови» двух периодов русской истории. Узники ГУЛАГа, просившиеся на фронт, соединились с конвоирами, писавшими рапорты о своем желании воевать с фашистами, — стиралась грань между узником и охранником, жертвой и палачом, что возможно только в самые высшие и смертельно опасные для народа мгновения.