— Разрушив трансформатор подстанции, мы создадим в столице социальный хаос и парализуем управление города, а значит, и всей страны. Однако сегодняшней Россией управляют не из правительства, Генерального штаба или Кремля, а из американского посольства. Так было в девяносто третьем, когда Кремль находился в параличе, и центр подавления восстания переместился в посольство. Мы должны подавить этот центр, посеять в нем страх и панику. Для этого Змеев обстреляет здание посольства из гранатомета «Муха». — Буталин кивнул в сторону стоявшего навытяжку Змеева. — В оставшиеся дни окончательно определишь огневой рубеж и пути отхода. Группу прикрытия наберешь из людей Вукова. Там же возьмешь боеприпасы. Понял?

— Так точно, товарищ командующий! — бодро, страстно отозвался Змеев, и вся его худая пластичная фигура выражала радостное нетерпение, укрощенное волей.

Сарафанов чувствовал одухотворенность происходящего. Это было не просто совещание, где отдавались распоряжения и приказы. Это было священнодействие, где присягали на верность, свидетельствовали перед алтарем, на котором внимало им дивное божество. Сарафанов молился магическому кристаллу. Голубой бриллиант беззвучно оторвался от пьедестала, медленно воспарил. Поплыл в сумраке, оставляя едва различимый свет. Встал над головой генерала, словно лучистое полярное светило. Звезда грядущей Победы.

Еще одна елка среди гранитных фасадов, респектабельных зданий и помпезных порталов блистала позолотой. Нежно сияла, окруженная серебристой пыльцой и дышащим инеем. Островерхая, как шатровая колокольня, казалась изделием северных мастеров. Своим коническим очертанием повторяла деревянные храмы, что стоят в борах Заонежья и Каргополя. Легкая, чистая, из золотых, свежеструганых бревен, в янтарных пятнах, со слюдяными оконцами, в которые падает голубой зимний луч, с алыми лампадами и золотыми иконами, такая церковь благоухает медовым ладаном, синим кадильным дымом, намоленная, с деревенскими рушниками и лентами. Именно такой казалась елка, иллюминированная золотыми шарами, в проблесках серебра, с крохотной мерцающей звездочкой, парящей у вершины. Толпа на улице огибала ель. Глаза отдыхали и радовались, отвлекаясь от тяжких фасадов, холодных стекол и министерских подъездов, перед которыми на стоянках замерли надменные «мерседесы» чиновников и неприступные джипы охраны.

Девушка в нарядной шубке и милой пушистой шапочке пробегала мимо елки. Поскользнулась и упала, уронив спортивную сумку. Огорченно подбирала выпавшие из сумки флакончики, сигаретные пачки, мобильный телефон. Охая, собирая рассыпанное добро, незаметно отвинчивала у флаконов крышки, спрыскивала нижние еловые ветки аэрозолем. Поднялась, отряхивая шубку. Закурила сигаретку. Вдохнула, распаляя жаркий уголек. Скрываясь в толпе, кинула сигарету на елку.

Шумно и пышно вспыхнуло. Огонь счастливо и весело помчался вверх по ветвям, окружая елку спиралями и жаркими кольцами. Жар дохнул на толпу. Люди отпрянули, обомлело окружая пожар. Огромное пламя, ликуя, струилось вверх, достигая верхних этажей, отражаясь в окнах. Быстро опало, пролилось на землю липкими язычками, огненными дымными лужицами. Там, где только что стояла чудная церковь, теперь обнаружился железный накренившийся стержень со спиралеобразной арматурой. Среди горячей проволоки и дымных охвостий жалобно качалась шестиконечная закопченная звездочка с обрывками проводов. Испуганные пожаром «мерседесы» и джипы истошно гудели, покидали стоянку. На одном из них, на черном зеркальном кузове, белым спреем было начертано нечто антисемитское.

…Между тем собрание кавалеров «Имперского Ордена» продолжалось. Генерал Буталин развертывал перед соратниками план операции, которая в лучах бриллианта выглядела как мистерия.