Из «шестерки» выскочил худющий, небритый азербайджанец, с ужасом глядя на поврежденный элитный экипаж, на упитанного громилу, сжимавшего кулаки.

— Ты поехаль куда?.. Моя помеха справа!.. Я тебя просиль ехать?.. Ты меня подсек!.. — затараторил, косноязычно залепетал азербайджанец, пуча чернильные глаза, размахивая руками.

— Ах ты, чурка драная!.. Приехал, сука, в Москву, да еще права качать?.. Давить вас, черножопых, как крыс!.. Житья от вас нету!.. — видя перед собой фиолетовое лицо кавказца, его пальцы в свете пульсирующей лампы, водитель «мерса» въехал ему боксерским кулаком в челюсть, отчего незадачливый кавказец отлетел на капот «шестерки» и замер с распростертыми руками.

Из «жигулей» на подмогу товарищу выскочили четверо, в одинаковых кожаных куртках, вязаных шапочках, все небритые и похожие, кинулись на силача. Тот отбивался от четверых, нанося вокруг молотящие удары, опрокидывая наступавших. Им на помощь отовсюду, из обоих сцепившихся потоков, выскакивали кавказцы, одинаковые, цепкие, в поношенных куртках и вязаных шапочках. Кто-то держал монтировку, кто-то выставил руку с отверткой. Одинокий русак затравленно отступал, хрипел, как медведь, сбрасывал с себя оскаленных кавказцев.

— Мужики, помогите! — издал он изнемогающий рык. На этот умоляющий вопль растворялись дверцы грузовиков, соскакивали водители в толстых вязаных свитерах и потертых кожанках, кто с монтировкой, кто с кувалдой. Вступали в драку. Гастарбайтеры из Украины и Беларуси оставались в своих микроавтобусах, не вступая в борьбу. Там же робко жались таджики. Зато русские покидали салоны грузовиков и потрепанных иномарок. Разъяренные стоянием в пробке, осатанело вступали в драку.

Кипела бойня. Среди пылающих фар и выхлопных газов взлетали кулаки, мелькали монтировки и цепи, раздавались стоны и вопли. Перекресток кипел. Падали люди. Их топтали. Мат, хрип, звон разбитых стекол, падающие из ящиков мандарины. Далекая сирена «скорой помощи». Красно-синие отблески беспомощной милицейской мигалки.

Кто-то из дерущихся вытащил канистру с бензином, плеснул, кинул спичку. Сразу несколько машин загорелось. Драка распалась. Люди отшатнулись от полыхнувшего пожара. Рыжее пламя озарило перекресток, летело в черное небо.

Из рядов, запрудивших проспект, одна за другой выворачивали автомобили, выкручивали рули и уносились вспять подальше от бойни.

Среди дымящего проспекта катил грузовик с длинным, решетчатым прицепом, в котором терлись боками, отекали слюной, окутывались паром быки и коровы. Их везли на бойню, на мясокомбинат.

В кабине грузовика сидели двое. Худой, угрюмый водитель, с запавшими щеками, торчащим кадыком, крутил руль, протискиваясь среди торопливых легковушек и неповоротливых автобусов. Его сосед, погонщик, сопровождавший партию животных, лысый, с бурачными щеками, пьяными голубыми глазами, держал между колен деревянную дубину, стесанную о звериные хребты и ребра. Нервничал, сердился, торопил водителя:

— Быстрее не можешь?.. Шевелись, земляк, еще одну ездку сделаем!.. Со второй ездки «левые» деньги пойдут и неучтенное мясо!.. Хочешь бабе своей приволочь коровью ногу, тогда жми на газ!

— С тобой дожмешься!.. Тебя самого с переломанной шеей на мясокомбинат сдадут!.. — недовольно огрызался водитель, пропуская назойливую «тойоту», блеснувшую под фонарем тонкой антеннкой.

Морозный, тускло озаренный проспект дрожал, дымил. Пропускал под фонарями скользящие массы «легковушек», тяжелые короба грузовиков, стальные «вертушки» бетономешалок. Коровы и быки за решеткой сипло ревели. Еще ночью их выводили из хлева, гнали по дощатым настилам вверх, в растворенный кузов.