Он наклонился и уложил взрывчатку на снег, бережно, как кладут корзину с фруктами. Благоговейно, словно язычник, окружал заряд своим обожанием. Поклонялся ему, как божеству. Умолял сработать, взорваться огненным шаром, понести на дорогу свирепую крушащую волну, в которую превратится его, Колокольцева, ненависть и его любовь.

— Давай аккуратненько топай, — приказал он Вукову, укрепляя в пластиде взрыватель.

Стали пятиться. Вуков сматывал с катушки провод. Колокольцев нагибался и забрасывал снегом шнур, слыша, как под громадным атаманом проседает тропа. Так они добрались до опушки, где в кустах, едва выделяясь на снегу, были постелены два поролоновых коврика. Оборудована засада. Заранее приготовлена «лежка». Утомленные, тяжело дыша, опустились на коврики.

Отдыхали, прислушиваясь, вглядываясь в близкую пустую дорогу. Она едва проступала горизонтальной темнеющей линией сквозь туманную вязь кустов. Голая сквозная ольха не мешала стрельбе, маскировала лежку. Среди хрупких зарослей возвышались редкие черные ели. Нависали оледенелыми шатрами, сквозь которые сочился морозный воздух с запахами снега и сонной хвои. Автоматы лежали на ковриках стволами к дороге. Подрывная машинка через протянутый провод чутко соединяла их с зарядом, вживленным в кювет. Оставалось ждать рассвета, синего воздуха в прозрачных ветвях, несущегося в пурге «мерседеса» с «джипом» охраны. И тогда — нажатие кнопки, тугое пламя взрыва, круговерть перевернутого «мерседеса», и с колен — короткие очереди по уродливому горящему коробу, по съехавшему на обочину «джипу».

— Вчера на подстанции сработали по полной программе, — Вуков откинулся на коврик и в своем толстом облачении казался неуклюжим медведем, — Вечером передавали по телику, в банках зависли компьютеры, и одних убытков было на миллиард долларов.

— Завтра потери банков еще возрастут. Может, и все потеряют, — отозвался Колокольцев, чувствуя, как под ковриком пружинит невидимая ветка.

— Еврейские банки — русские слезы, — угрюмо хмыкнул атаман.

— «Из сотен тысяч батарей за слезы наших матерей, за нашу Родину — огонь, огонь!» — тихим звенящим голосом пропел Колокольцев, ощутив упругую бодрость своего нестарого натренированного тела, предвкушавшего взрыв.

Крутом было безмолвие леса, тянулась ночь, в которой он, Колокольцев, был жарким, бодрствующим центром. В его сердце жило неостывающее чувство, недремлющее знание — о его предначертании, его избранности и неповторимости. Мир вокруг был выстроен так, что движение пальца, надавившее кнопку «машинки», растерзает не только ненавистный «мерседес», но и все громадное жестокое иго, придавившее народ, околдовавшее народную душу, оцепенившее волю, убивающее поминутно тысячи русских людей. Через час это иго сотрясется тугим красным взрывом, от которого начнет распространяться взрывная волна, от подмосковной опушки до побережья трех океанов, пробуждая от сна омертвелый народ, подымая его на восстание, рождая народных вождей и героев. Огненный вихрь восстания станет захватывать все новые и новые земли до Памира, Тянь-Шаня, Кавказа, возвращая в лоно Империи оторванные, отпавшие доли, соединяя рассеченный народ в единое братство. Это осознание своего мессианства, своей избранности и посвященности вызывало любовь к миллионам неведомых, но обожаемых и родных людей, которым он посвящал свой подвиг.