Тут светозарный Митраэль огляделся еще раз и вопросил себя: какое же место подходит лучше этого? На все четыре стороны - один песок, совсем недвижный, в отличие от волн морских; а над ним - только просторное небо, и нигде ни гор, ни холмов, ни деревьев, ни крохотной былинки… Воистину, нет лучшего места, чтоб говорить с богом, озирая бескрайние пески да небеса и чувствуя свою ничтожность!

    И, поняв это, Митраэль оставил пустыню такой, какой была она в первые дни созидания; отвел ее светлый бог для молитв и раздумий, для кающихся и алчущих милости его, и для возлюбленных своих детей, угодных его сердцу. Для бихара!

    Амад в последний раз ударил по струнам и смолк.

    Взгляд Дженнака скользнул по лицам слушателей. Его сеннамиты выглядели равнодушными, ибо светлый Митраэль не был их богом, и все его старания украсить и оживить землю могли касаться Риканны, но никак не Эйпонны; в ней царили иные божества, и обратиться к ним разрешалось в любом месте, приняв одну из семи предписанных поз. Хирилус, старый молчаливый брит, застыл с кувшином в левой руке, а правой вцепился в бороду - видно, желал представить пространство, засыпанное из края в край песками, что для лесного жителя было делом непростым. Что же до Ирассы, тот едва ли не подпрыгивал на кожаной подушке и сверкал глазами, собираясь задать не меньше десятка вопросов. Лишь почтение к господину сдерживало его язык.

    Усмехнувшись, Дженнак кивнул ему.

    – Клянусь свиной щетиной! - Ирасса стукнул о колено кулаком. - Разве неживые камни могут обратиться деревьями, зверями и даже людьми? Все было совсем не так! Был Куул, и была Келайна, его женщина, и от союза их родился желудь - огромный желудь, повыше той груды камней, что навалил твой Митраэль! Тот желудь Куул закопал в землю и поливал его собственной кровью и мочой три дня; а на четвертый из желудя вырос дуб, а на нем другие желуди, и было их больше, чем шерстинок на медвежьей заднице. Вот от них-то все и пошло! Желуди с вершины дуба обратились людьми, а те, что висели снизу - зверями и деревьями. И потому дуб - святое древо Куула, и молиться надо под его кроной, а не в песке. Песок подходит лишь для черепашьих яиц, а не для людей. Разве не так?

    – Песок - возможно, - с мягкой улыбкой произнес Амад. - Но я, мой славный воин, говорил не о песке, а о песках. Пески же - совсем другое дело.

    – Не вижу, чем большая куча песка отличается от малой, - пробормотал Ирасса. - А вот объясни-ка мне, сказитель, отчего камушки, коими игрался твой Митраэль, были разного цвета? Ты помянул шесть божественных красок - выходит, были среди них черные и белые, синие и красные, зеленые и желтые… Зачем?

    – Ну, это совсем просто! Белые обратились в лягушек и рыб, существ холодных и склизких, родственных туманам над водами и трясинами; зеленые стали растениями твердых почв, а желтые - мхом и тростником, что растет на болотах и в речных поймах; черные - жуками да пауками, ибо таков их цвет и сей день; синие - ползучими гадами, ящерицами, змеями и червями, ну а красные - зверьми, птицами да людьми, так как кровь у них алого цвета, и посему…

    – Погоди, сказитель! - прервал Амада Ирасса с ехидной усмешкой.