Жаль покидать Лондах, промелькнула мысль, однако пора… Пора! Пришел день, когда нужно отправиться в дорогу, дабы не разрушилось созданное им, дабы мог он и впредь идти путем своего предназначения - переправиться на материк, усмирить разбойников-фарантов, пройти в земли гермиумов и скатаров, достичь могучих рек, Даная, Днапра и Илейма, что текут в росайнских чащобах и степях над двумя солеными морями… А потом он пойдет на север, в Землю Дракона; отправится туда с тысячами воинов и сотнями драммаров, выстроит крепости на берегах Чати и Чини, мощные форты с метателями, а у стен их заложит города… И норелги перестанут продавать мужчин в Эйпонну, ибо Эйпонна сама придет к ним - придут сыны Одисса со своими богами, своим неодолимым оружием и своим мастерством… Придут, породнятся с норелгами, и будет в их земле как в Бритайе… А коль не захотят они жить среди скал и снегов, то можно переселить их с полуострова на материк… переселить мирно, ибо земель в Ближней Риканне хватит. Пока хватит!

    Разумеется, все эти планы требовали времени - быть может, целой сотни лет, но разве время не повиновалось ему? Он, кинну, мог распоряжаться временем с гораздо большей определенностью, чем любой другой светлорожденный, ибо жизнь его мнилась бесконечной, и он не прожил и десятой ее части. А значит, не стоило жадничать и скупиться; несколько месяцев, которые он проведет в Эйпонне, не значат ровным счетом ничего. И в то же время значат очень много - ведь любое бедствие на родине, кровопролитная война, крушение Великих Очагов, могли сокрушить и его собственные замыслы.

    Дженнак пошарил у пояса, вытащил туго свернутую полоску кожи, расправил ее, всмотрелся. Буквы были выписаны красным цветом Одисса, в знак почтения к его Дому, и только внизу сверкал золотистый солнечный диск на фоне контура Иберы.

    Чолла… Волосы, как крыло ворона, черные веера ресниц на золотисто-бледных щеках, пухлые алые губы, слабый запах цветущего жасмина…

    Избавляясь от наваждения, он сильно потер веки и вновь перевел взгляд на пергаментную полоску. Там рукой Чоллы было выведено:

    "Прибыл морской вестник из Лимучати, принес послание: Че Чантар, владыка Арсоланы и мой отец, желает видеть тебя. Я тоже. Постель моя пуста и пусто сердце. Если я позову, ты приплывешь, мой вождь?"

    Он остался для нее вождем, подумал Дженнак; остался одиссарским наследником, хотя белый убор с серебряным полумесяцем давно носит сын Джиллора. Впрочем, и над его головой развеваются белые перья, только скрепляет их не лунный серп, знак наследника, а маленький сокол с разинутым грозно клювом… И этот выбор он сделал сам, променяв судьбу властительного кецаля на жизнь сокола-непоседы… Что ж, мужчина должен отбрасывать собственную тень!

    На миг сожаление кольнуло его - не из-за власти, потерянной им, из-за Чоллы. Многие годы протекли с того дня на лизирских берегах, когда руки Чоллы обнимали его, и много женщин согревали ложе Дженнака - смуглые одиссарки и белокожие дочери Бритайи, девушки из Иберы, с материка и привезенные из далекого Нефати… Женщин у него было много, но не было любви; ее он опасался, ибо любовь вела к потерям, а потери - к страданию. Впрочем, он расплатился бы самой жестокой ценой, если бы встретил женщину, достойную любви, такую, как Вианна, его чакчан, его ночная пчелка… Но подобных ей не попадалось. Девушки Одиссара были пылкими и искусными, бритки - нежными и покорными, красавицы Нефати чаровали своей хрупкой прелестью, а женщины фарантов оказались столь же неистовыми в любви, как и в бою.