На миг Дженнаку почудилось, что сказитель растерялся: у Митраэля и впрямь не нашлось бы алых камней для потомков Шестерых, чей век был долог, словно течение Отца Вод. Особенно у кинну, жизнь коего измерялась не одним и не двумя столетиями!

    Но словесный поединок был привычным полем брани для Амада, и потому он быстро пришел в себя, ответив с хитростью сказителя, привыкшего играть словами:

    – А из каких желудей с дуба твоего Куула сотворили господина Дженнака и его родичей?

    Ирасса, однако, с ответом не промедлил:

    – Из самых верхних, само собой! Из тех, что дольше грелись на солнце, клянусь хитроумием Одисса!

    Не выдержав, Дженнак расхохотался. Его молодой телохранитель не знал сомнений, и Священный Дуб был для него такой же реальностью, как явление Шестерых. Религия кинара никак не совмещалась с наивной верой бритов, но Ирасса противоречий будто бы не замечал, бессознательно отбрасывая их и оставляя то, что казалось понятным и ясным. Куул и Тайонел были для него единым божеством, поскольку кто же, кроме Тайонела, покровителя земли и вод, смог бы вырастить за три дня огромное дерево, поливая его собственной мочой и кровью? Арсолан являлся, несомненно, солнечным богом Пайруном, Коатль - воинственным Кохалусом, а Одисс - божественным кузнецом Триром, столь же искусным в ремеслах и столь же хитроумным, как сей Великий Ахау, прародитель Дженнака.

    Он поднялся с подушки, обогнул низкий широкий столик, уставленный бокалами и блюдами, и похлопал Ирассу по плечу.

    – Помнишь, парень, что было сказано Амадом? Когда бог вернулся последний раз в пустыню, то увидел, что животворные камни иссякли, и лишь несколько алых самоцветов валяется в песке. Вот от них-то и произошли светлорожденные! От этих самых камней, что лежали внизу кучи!

    На губах Ирассы расцвела усмешка, но Амад Ахтам, сын Абед Дина, сморщился, потер выпуклую горбинку на носу и виновато покачал головой.

    – Прости, мой господин, но такого не может быть. Никак не может! Те алые камни, что лежали в самом низу, превратились в нас, в бихара…

    * * *

    Приближалось время Вечернего Песнопения. Дженнак остался один, но с террасы не ушел, а принялся мерить ее шагами из конца в конец, от цветуших кустов рододендрона, привезенных из Хайана и высаженных в западном углу, до столь же нежных и розовых зарослей местного шиповника, благоухавших со стороны востока. Сама терраса открывалась на юг, и с нее он видел лежавший у подножия холма город, реку, уже алевшую всполохами вечерней зари, и каменные причалы с десятком трехмачтовых боевых кораблей, многочисленными торговыми парусниками и рыбачьими челнами. У каждой пристани высился столб с ликами Сеннама-Странника, а всю гавань со стороны суши огораживали двухэтажные бревенчатые казармы и хоганы семейных воинов и военачальников, тарколов и санратов. Как и прочие строения Лондаха, возведены они были на местный манер из неохватных ошкуренных стволов, просмоленных и вкопанных торчком в землю; кровлей служили тесаные доски и черепица, а над крышами торчали трубы печей, пригодных не только варить, коптить и жарить, но и обогревать жилища. Вид их поразил бы обитателя теплой Серанны, однако у моря Тайон, где Время Белого Пуха было столь же холодным, как в Бритайе, Дженнак видел такие же очаги, сложенные из камней.