Изменить размер шрифта - +
Однако потом парень, перебирая трофеи, заметил, что кончик у кинжала сломлен. Вещь была красивая, дорогая и пафосная, вот парень и решил, как появится возможность отдать её настоящему мастеру, чтобы заточили там как-то, чтобы она снова стала острой и при этом красоты не потеряла. Действо явно не простое, там геометрия если уйдёт, то половину красоты кинжал потеряет.

Сейчас, сунув кинжал за пояс и прихватив десяток грошей, вдруг ремонт обойдётся не дёшево, Коська, насвистывая, про то, что он рождён, чтоб сказку сделать былью, подошёл к главной кузнице. Игната видно не было, и Коська прошмыгнул за дальнюю кузницу, где в прошлый раз потерял сознание.

И остановился. А если снова потеряют его. Опять же, в тот раз знали, что он тут и искали его, а сейчас про него никто не знает. Не заметят, и он там замёрзнет. Или отморозит себе чего. Хорошо ненужное, мозги, например, а если ноги. И станет безногим. Пришлось возвращаться и вытаскивать с собою Сашку.

— Если я через десять минут… досчитай… ну, если меня не будет столько, сколько тебя надо, чтобы поесть… если не будет, то беги вон в ту кузницу, кричи там Игната и говори, что я снова чувств лишился и лежу за кузницей в том же месте.

 

Глава 26

 

Событие семидесятое

 

Зелёное пламя было на месте. Оно меньше не стало, сколько бы там не вобрал его в себя Коська в прошлый раз, а либо восстановилось, либо это его откусывание от слона было крохотулькой, типа, когда от многого берёшь немножко, то это не грабёж, а делёжка.

— Нам песня строить и жить помогает, — просипел себе под нос парень и закрыл глаза. С открытыми страшно.

Рука медленно поднялась и потянулась к лекарской энергии.

— Не, никак нам песня не помогает, — отдёрнул он руку.

Три вздоха и повторная попытка. Трусом Константин Иванович себя не считал. А кто себя трусом считает? Но помирать от глупости… или от жадности… да, почти все именно от них и погибают. Не помирают, а погибают.

— В третий раз приплыла к нему рыбка…

Коська плюнул на всех и выставил рывком руку вперёд.

— Миленький, ну очнись, не умирай! Господи, не допусти! Господи, век на коленях молить буду! Господи! — слова до Коськи доносились, как сквозь вату. Или если он под водой с головой. Глухо, невнятно.

Глаза открывать не хотелось. Тяжесть на них давила. Вроде бы раньше… не, не сейчас, позже, на глаза покойникам клали монеты большие. Сейчас таких и нет. Мелкие сейчас монеты. В фильмах часто ведь показывают, как покойнику заботливо закрывают глаза сразу после смерти, но на самом деле это возможно лишь в первые часы — пока тело ещё тёплое. Позже наступает трупное окоченение, и тогда закрыть глаза уже гораздо сложнее. Чтобы лицо выглядело спокойно, на веки клали тяжёлые монеты. А ещё где-то читал Константин Иванович, что верили в древности, ну, вот сейчас, например, будто бы, если глаза покойника хоть чуть-чуть открыты, он может «взглянуть» на живых и забрать кого-то с собой. Монеты выполняли роль своеобразной преграды между мирами живых и мёртвых.

Чего же это выходит, он сдох и ему на глаза монеты положили? А, точно, он сдох от дурости и жадности? Слышат ли мёртвые причитания, и ощущают ли монеты на глазах. Наверное, а то, как им тогда уволакивать родичей и друзей с собой в райские кущи.

— Касьян! Касьян! Лекарь! Вовка, тащи воду. Холодную! — теперь его потрясли за плечо.

Воду. Опять обольют. Не, не хочется. Пришлось предпринять попытку приоткрыть глаза. И о чудо, на них монет не оказалось. Нда, были монеты, не спорю, но они самоликвидировались.

— Лекарь жив⁈ Глаза открыл. Да уйди ты отсюда со своей водой. Не нужно, слей мне лучше на руки, в саже все. Касьян, что опять случилось⁈

Игнат был по пояс голый, только кожаный фартук надет, по лицу стекал пот, волосы вообще мокрые, словно кузнеца из проруби вынули.

Быстрый переход