Моя мама спит на Кипарисовой Лужайке… теперь и Кэйко будет неподалеку.

В субботу все мы, человек семьдесят, собрались под навесом возле могилы. Ветер играл белым полотнищем и закручивал мелкими кудряшками струйку дыма от курительницы перед фотографией родителей Юки — Бруно и Кэйко Кастеллано.

Юки стояла, одной рукой обняв за плечи крошечного японца в пыльном черном костюме. Это был Джек, брат-близнец Кэйко. Он с трудом выдавил несколько слов на неправильном английском:

— Моя сестра была драгоценной женщиной… Спасибо за… за уважение к нашей семье.

Юки покрепче обняла дядю и поцеловала его в макушку. Слабая улыбка мелькнула на ее измученном лице, когда она начала говорить о Кэйко.

— Мама любила вспоминать, что главные достопримечательности нашего города она приметила сразу, как только приехала сюда. Мост «Золотые Ворота», универмаги «Сакс», «Маньин», «Гампс», «Нордстром». Не обязательно в этом порядке…

По мере того как Юки вызывала к жизни образ Кэйко, вокруг потихоньку начал слышаться теплый смех.

— После школы я часто ходила с ней в шопинг-экспедиции и, помнится, особенно любила бегать вокруг вешалок с одеждой и прятаться в примерочных кабинках. А она на это говорила: «Юки, тебе надо понять, что такое леди»… Вряд ли мне это удалось. — Юки печально усмехнулась. — Я предпочитаю громкую музыку. И короткие юбки… Да, мама, я знаю, в твоих глазах даже эта юбка слишком коротка!.. Она хотела, чтобы я вышла замуж за юриста. А я взяла и сама стала адвокатом. Моя жизнь далеко не во всем оправдала ее надежды, но мама всегда дарила мне свою любовь, свою поддержку… и все-все-все… Да, мама, мы были с тобой в одной команде. Лучшие друзья… Сейчас, когда я стою здесь, со своим дядей, я не могу представить себе мир, где бы не было мамы… Я буду любить, и тосковать по тебе вечно.

У Юки задрожали губы, и она уронила голову.

Держа между ладонями четки из ограненных камешков, она подняла их до уровня лица. Раздались слова японской молитвы, которую Юки читала на пару с дядей Джеком. К ним присоединились друзья и родственники.

Затем Юки поклонилась гробу матери.

Правой рукой я сжала ладонь Клэр, левой — ладонь Синди, чувствуя, как меня переполняют эмоции. По щекам Юки катились слезы.

— Ну почему в жизни так много горя?.. — прошептала Клэр.

Глава 42

Я потратила минут десять, чтобы по карте дойти до юго-восточного угла кладбища. После многочисленных разукрашенных мавзолеев, статуй, львов и ангелов я, наконец, увидела простенький камень, который мне до сих пор давил на сердце.

Выбитые в граните буквы потемнели от пятнадцатилетней работы дождей и мха, хотя сама надпись читалась без труда: «Хелен Боксер, жена Мартина, любящая мать Линд-си и Катерины. 1939–1989».

В голове тут же всплыла сценка из далекого детства: мама готовит нам завтрак, одновременно собираясь на работу. Одной рукой закручивая свои соломенно-желтые волосы, второй она достает из тостера горячие ломти, делая вид, что обжигает пальцы, и комически приплясывая, чтобы нас с сестрой позабавить.

В ту пору по рабочим дням мы не видели ее до наступления темноты.

Хорошо помню, как вместе с сестрой мы возвращались из школы в пустой дом; как я делала ужин из макарон с сыром; как мы просыпались по ночам от воплей за стенкой; как мать кричала на отца, чтобы тот заткнулся и дал детям выспаться…

И еще я помню, какой стала жизнь после ухода папаши: замечательный, но такой недолгий период облегчения, свободы от чугунного отцовского кулака… Мама сделала себе прическу с кокетливыми завитками, стала брать уроки пения у Марси Вайнштайн, что жила неподалеку.