— Ксения Александровна, я буду счастлив с Вами, чувствую. — он опустился на колено прямо на пыльную тропинку. — И сделаю все, что в моих силах, чтобы и Вы были счастливы.

В чем подвох? Не может же это быть правдой?

— Петр Николаевич, есть ли что-то еще, что я должна знать?

Пять умерших жен, семейная история шизофрении, уголовное преследование за политическую деятельность… У такого яблочка обязан быть червяк. И, судя по обстоятельствам нашего знакомства, немалый и упитанный.

Он склонил голову мне на колени. Наверняка это совершенно непристойно, особенно с утра — вон как две горожанки, идущие с рынка, косятся, но моей репутации терять нечего.

— Вы очень умны для юной барышни. Я прошу сохранить это обстоятельство в тайне, даже если вы мне откажете… — глухо проговорил он складкам моей юбки.

— Конечно. Обещаю. — вот он момент истины.

— Несколько лет назад. Я получил ранение… И теперь оно препятствует моему… Понимаете… Детям… — он чуть съежился и только по пунцовеющим кончикам ушей было понятно его настроение. — Мы с Вами впервые встретились, когда я уже не видел смысла в своем существовании. Но теперь я точно знаю, что счастье может быть и со мной.

О как! Мне можно играть в карты — найти в глухом городишке в женихи гея и инвалида — надо иметь талант. Хотя медицина творит чудеса, и вряд ли все так плохо.

— И это единственное препятствие? — я погладила его волосы — шелковистые, густые, пахнущие одеколоном. — А как же мое… положение… Вряд ли Ваша семья мечтает о такой партии…

— О, Ксения Александровна, не беспокойтесь, батюшкино благословение я уже получил. Но после всего… Вы согласны?

Я погладила кольцо кончиками пальцев.

— Вы очень нравитесь мне, Петр Николаевич… И ради этого чувства, я прошу Вас подумать еще…

Пока я придумывала отговорку — все же подумать надо не только для приличия, но и для себя, он оказался на коленях, прижал к губам мои ладошки и посмотрел в глаза…

Да, я год живу здесь прожженной устрицей, использую любые возможности в своих целях, изворачиваюсь, попустительствую в обмане, лукавлю на исповеди, и способна убить ради собственного блага. Но с этим парнем (хотя какой он парень, здесь в двадцать даже самые наивные становятся мужчинами, способными отвечать за свои слова и поступки) я снова проживаю свои девятнадцать, те наивные, чистые и добрые девятнадцать, но так, как их надо было прожить, а не с пьяной вечеринкой, которая крепко потрепала образ тогдашнего рыцаря в белых доспехах и окончательно разбила сердце мне.

— Да… — губы шепчут это сами по себе, без участия рассудка, а он расцветает от этого звука, подхватывает и кружит меня. И я улыбаюсь наиглупейшим образом. Все-таки весна 1894 года в Саратове — удивительная.

А после мир завертелся каруселью: Петенька поймал извозчика, и мы отправились к отцу Нафанаилу, изрядно озадаченному таким поворотом судьбы. Были назначены оглашения — и теперь весь приход будет в курсе нашей свадьбы. Мой жених — как это странно звучит о мужчине, который даже ни разу не поцеловал меня — достает из-за пазухи какие-то бумаги, явно устраивающие священнослужителя, а я вспоминаю Бродского.

Вот и я считала свечи у алтаря, покуда поручик Татищев семимильными шагами приближал мое супружество.