— Добрый вечер, Петр Николаевич, какими судьбами?

Он оглядел меня, испачканную красками, чернилами, с растрепанными волосами и улыбнулся.

— Здравствуйте, Ксения Александровна. Вы рисовали? — он так осторожно убрал прядь волос со лба, что не коснулся кожи. И это куда эротичнее объятий, скажу я вам. Хотя в эту викторианскую по сути эпоху и с моим-то ритмом жизни я скоро сексуальный подтекст начну видеть даже в рисунке дерева на столешнице.

Вопреки первоначальному плану обидеться за почти двухнедельное забвение, я поймала себя на том, что рассказываю о нашей постановке, показываю холсты с рисунками, натягиваю сеть, изображая волны, а мой спутник кивает, увлеченно комментирует, позирует в боярской шапке, смеется. На часах уже явно за полночь и ему пора, но он не уходит. Мы продолжаем говорить о пустяках, погоде, его поездке в родное именье — именно поэтому его так долго не было, о разбитых дорогах и забавных попутчиках. Эта удивительная легкость не исчезает даже когда появляется растрепанный Фрол в ночной рубахе и криво завязанном халате. И вот мы уже втроем пьем чай, я пытаюсь развлечь общество песней и неожиданно засыпаю.

Не слышу, как Фрол уводит поручика на крыльцо, как они увлеченно общаются и возвращаются обратно — у Фрола синяк на скуле, у Петра оторваны несколько пуговиц на кителе, наливают выпить и довольно таки быстро приканчивают бутылку коньяка, расставаясь если и не друзьями, то более благожелательно настроенными людьми.

Фрол вздыхает, глядя на меня, поднимает на руки и несет наверх. Я все-все пропустила.

Утро было так себе. Я проснулась вспотевшая, во вчерашнем платье и с разбитой головой. Во рту как кошки порезвились, в зеркало лучше не смотреть. Кое-как сполоснулась из умывального кувшина, позвала Фёклу перетянуть корсет, который уже стал свободноват, но та не отозвалась.

Я нашла свое другое рабочее платье, гладко зачесала волосы, ужаснулась привидению с синяками под глазами, которое показывали в зеркале и пошла к столу.

Фрол встречал новый прекрасный день с ледяным компрессом на пол лица и огуречным рассолом.

— Ох, Господь Вседержитель, где же это Вы так? — ужаснулась я.

— А… Мелочи, Ксения Александровна, пустяк это. — отмахнулся он и снова приник к живительному рассолу. Пустяк сиял несколькими оттенками фиолетового.

Я сбегала на кухню, натерла моркови, завернула в салфетку и возложила этот оранжевый рулет на начальственное лицо.

— Фрол Матвеевич, я, к стыду своему, плохо помню окончание вчерашнего вечера… — я промямлила это с неподдельным смущением и осторожным любопытством.

— Да, уморились Вы, барышня, забегались совсем. Я Вас отнес в комнату, будить уж больно жалко было…

— Спасибо, Фрол Матвеевич. А господин Татищев?… — что-то мне нехорошо становится от догадок всяких.

— Этот-то сам ушел. Думаю, на днях заглянет. — ухмыльнулся тарелке с солеными помидорами Фрол и более не проронил ни слова.

Не прошло и пары часов, как на пороге с букетом, на этот раз белых роз, появился поручик Татищев. Я, к стыду своему, в конторке держала справочник по цветам, быстро его перелистала, посмотрела одним глазом, затем двумя сразу, закрыла и покрылась нездоровыми пятнами.

— Доброе утро, Петр Николаевич! Очень рада визиту.